летели, прилетели

Аэропорт Шарль де Голль похож на гигантскую фабрику по переработке мусора, на которую уже согнали работников, но так и не завезли мусор. Хуже, по-моему, были только египетские авиасортиры в пустыне, да и те все-таки лучше, потому что маленькие.
Больше никогда. То есть в Париж можно вернуться, но другой дорогой.

Вдруг посреди сделанных по-английски и по-латышски объявлений о том, как мы замечательно летим над Германией, какая у нас температура за бортом, и чем сердце успокоится, капитан корабля ни с того, ни с сего перешел на русский (что для аэрболтика нехарактерно), и сказал с очень сильным тягучим акцентом (что, честно говоря, еще меньше для них характерно, ребятки-то все больше нашенькие) ровно одну фразу: «Погода в Риге хорошая, но немножко мрачная».

Рядом со мной сидела французская тетенька лет пятидесяти с хвостиком, худая, смуглая, очень красивая. Ее взрослый сын почему-то сидел в другом ряду, видимо, регистрацию проходили по отдельности, и регулярно приходил ее навещать.
Тетнька сначала очень боялась, виду не подавала, но звенела от напряжения, и в глазах ледяная тьма, решала кроссворд, грызла ручку, писала буквы с нажимом, так что бумага рвалась, порыкивала на пришедшего сына, чтобы не отвлекал.
И вдруг отложила журнал с кроссвордом и расслабилась. То есть, абсолютно. Даже когда самолет залетел в облака, и началась тряска, тетенька хранила безмятежность. И когда прискакал сын – дескать, как ты, все в порядке? – торжествующе помахала перед его носом журналом, принялась что-то объяснять, похлопывая его по руке, он снисходительно улыбался, и до меня вдруг дошло: да она же загадала. Типа, если решит кроссворд, значит, не разобьемся. И решила. И теперь спокойна – до следущего рейса.
Гссподи боже, на каком только топливе не летают самолеты. И не только они, и не только летают, и вообще все.