Как объяснять картины железному волку (chingizid) wrote,
Как объяснять картины железному волку
chingizid

Categories:

Сквозной проход

- Какая сегодня будет улица? – спрашивает Нёхиси.
Знает, что в качестве секретаря я прекрасен, как свальный грех всадников Апокалипсиса, но спрашивает всё равно.
Его счастье, что я честный. И не делаю вид, будто пытаюсь вспомнить то, чего никогда не знал. А просто корчу первую попавшуюся дурацкую рожу и говорю:
- Да какая пожелаешь.
Моё счастье, что он азартный. И вместо того, чтобы испепелять меня негодующим взором, радуется:
- Забыл? Отлично! Значит, можно погадать.
На свет божий появляется шляпа. Откуда она появляется – отдельный вопрос. Обычно я в таких случаях говорю (в том числе, и себе), что Нёхиси достал её из рукава, как фокусник. Но сейчас он выглядит, как довольно крупный солнечно-рыжий кот. Какие могут быть рукава у кота.
Что касается меня, в данный момент я выгляжу как человек. Относительно невидимый, то есть, видимый не всем подряд. Однако руки у меня на месте, и это не настолько хорошая новость, как может показаться. Она означает, что я обречён писать.
На свет, по-прежнему божий, извлекаются – на этот раз хотя бы ясно, что из шляпы – школьная тетрадка в линейку и карандаш.
- Записывай! – командует Нёхиси. – Я буду диктовать.
Что с ним поделать, записываю названия улиц Старого Города, благо Нёхиси помнит их наизусть. Ну то есть, как – теоретически считается, что помнит. А на практике всякий раз получается разное количество. Несколько лет назад было сто восемь, как имён у Шивы, или бусин на буддийских чётках; я, помню, очень радовался этому совпадению, носился с ним, как с писанной торбой, пока при следующем подсчёте улиц не оказалось сто двадцать шесть. Потом их вдруг стало сто четырнадцать, потом сто пять, потом внезапно сто тридцать одна, и я окончательно махнул рукой на подсчёты. Так до сих и не понял – то ли память Нёхиси не столь совершенна, как, по идее, положено всемогущему существу, то ли число наших улиц действительно непостоянно, причём само по себе - лично я в их дела до сих пор никогда не вмешивался и по своей воле ничего не менял. Хотя, может и следовало бы. Любой бардак должен либо быть немедленно упорядочен, либо с самого начала организован мной.

На этот раз улиц у нас сто девятнадцать. Ладно, тоже хорошее число. Бумажки мы, разумеется, складываем в шляпу, чтобы вытянуть одну наугад. Отдельный вопрос, кто её будет вытягивать. Не то чтобы нам обоим настолько нет веры, жульничать самим неинтересно. Просто Нёхиси всемогущий, или что-то вроде того, да и я не совсем пропащая душа. Заранее ясно, что любой из нас, сам того не желая, вытащит из шляпы бумажку с названием улицы, которую прямо сейчас по какой-то причине любит больше других. Это не то чтобы катастрофа, но какой тогда смысл гадать.
Поэтому мы сидим на низком подоконнике, рядом с витриной сувенирного магазина, где полчаса назад устроились со своим рукоделием, и озираемся по сторонам в поисках помощника. Довольно долго, надо сказать, озираемся. Не то чтобы нам нужен какой-то особенный человек. Любой, кто способен сейчас меня увидеть, вполне подойдёт. Но в три пополудни, во вторник таких героев не то чтобы много: люди слишком заняты повседневными делами, а это здорово мешает видеть реальность такой, какова она есть – непостижимой, неопределённой и полной сюрпризов.
Одна надежда на туристов. Собственно для того они и уезжают из дома невесть куда, чтобы увидеть что-нибудь необычное. Например, меня.

Вот и сейчас нас выручает крупная черноглазая девица в зелёном пальто, с ярко-оранжевой шевелюрой и рюкзаком в виде розового клыкастого демона за спиной. Она пытается незаметно сфотографировать меня телефоном, но я перехватываю её взгляд и говорю по-английски:
- А покажите, что получилось!
Это не просто повод заговорить, мне действительно интересно. По тому, что человек увидел на месте меня, можно довольно много понять о нём самом. А я люблю понимать.
С экрана телефона, любезно предоставленного смущённой девицей, на нас взирает здоровенный бритоголовый старец, с бородой, заплетённой в разноцветный косы. Нос у этого удивительного меня размером чуть ли не в пол-головы, один глаз прикрыт пиратской повязкой, шея замотана ажурной вязаной шалью с кистями, камуфляжная куртка украшена брошью в виде божьей коровки, на руках тяжеленные перстни в форме черепов. Что тут скажешь, хорош засранец. Отличное чувство комического у девочки. И неплохой, хоть и несколько эксцентричный вкус.
Нёхиси, едва взглянув на снимок, задирает хвост и пулей удирает в ближайшую подворотню. Он молодец. Вряд ли эта милая барышня способна сохранить душевное равновесие, услышав, как басовито хохочет вполне обычный с виду уличный кот.
- Спасибо, - говорю я, возвращая телефон владелице. – Отлично получилось.
- А можно я вас ещё раз сфотографирую? – осмелев, спрашивает она. – В другом ракурсе? В смысле, вблизи.
- Можно. Но только при одном условии... – начинаю я.
На этом месте барышня заметно напрягается, явно прикидывая, не придётся ли ей сейчас удирать от полоумного старца. Нормальная на самом деле реакция, я бы на её месте тоже насторожился. От такого типа, каким я ей привиделся, чего угодно можно ждать.
- Просто достаньте из этой шляпы бумажку, - говорю я. – Одну, наугад.
- О, так я буду ярмарочным попугаем! – радуется она.
У меня на языке вертится: «Расцветка у вас для такой роли что надо», - но я благоразумно помалкиваю. С этими юными девицами никогда не угадаешь, какой комплимент их обрадует, а какой испортит настроение на ближайшие семьдесят лет.

- Так какая же у нас сегодня улица? – нетерпеливо спрашивает Нёхиси.
Барышня уже удалилась, предварительно сфотографировав меня примерно три миллиона раз. А он как раз досмеялся и вышел из подворотни, всё такой же рыжий, по-прежнему кот. Этот облик он способен носить целый день, даже цвет не меняя. Все прочие надоедают ему гораздо быстрей.
- Очень странная, - говорю я. – Она даже не то чтобы улица. А какой-то сквозняк имени Йонаса Мекаса – если дословно. Знаю художника с таким именем , но что в его честь назвали некий проход, впервые слышу. Это вообще где?
- Ну здрасьте. Это же твоя любимая лестница от Ужуписа к Художественной Академии. Где раньше ангел в арке висел, пока ты не подговорил его улететь.
- Не подговорил, а просто честно рассказал о разнообразии возможностей, открытых всем крылатым существам. Каждый гражданин, даже если он жестяной ангел, должен знать свои права.
- Ладно, - вздыхает Нёхиси. – Пусть так.
- Надо же, я даже не подозревал, что эта лестница считается отдельной улицей. И кстати, не помню, что записывал это название. Ты мне такое точно диктовал?
- Если твоя подружка достала бумажку из нашей шляпы, значит диктовал, - невозмутимо отвечает Нёхиси. – Иначе откуда бы ей там взяться, сам посуди. Чудес не бывает.
Смешно.
- Ладно, - говорю, - что теперь делать. Впрочем, место вполне подходящее для игры. В каком-то смысле, даже наилучшее из возможных. Пошли?

- Здесь что, вообще никто никогда не ходит? – возмущается Нёхиси. – Мы сидим уже три часа!
На самом деле, максимум десять минут. Но у каждого своё ощущение времени, поэтому спорить бессмысленно. Только сочувственно покивать. И объяснить:
- Всего третий день, как более-менее потеплело. За зиму все привыкли, что ступеньки обледенели, поэтому вниз, к академии лучше ходить другой дорогой. Ещё не успели сообразить, что лёд растаял, вот и нет никого. Ничего, кто-нибудь, да появится, куда они денутся. Не грусти. Хорошо же сидим.
Сидим мы и правда отлично, по крайней мере, с точки зрения кота: на заборе, обмотанном строительной сеткой. Будь моё тело чуть более человеческим, ни за что бы сюда не полез, но сегодня я в отличной физической форме, позволяющей элегантно воспарить над любыми обстоятельствами, включая неудобные для сидения поверхности. Всегда бы так.

- Ну вот! - наконец восклицаю я. - Смотри, кто-то здесь всё-таки ходит. Не зря ждём.
- Какие девчонки хорошие!
От избытка чувств Нёхиси по кошачьему обычаю бодает меня в бок. Я отвечаю ему торжествующей улыбкой – видишь, я же тебе говорил!
Хотя проку от этих девчонок, честно говоря, никакого. Вчетвером идут. А по нашим правилам игрок обязательно должен быть один, иначе ничего не получится. Но всё равно, почин есть почин, а красивые студентки Художественной Академии, будем считать, хорошая примета. Теперь дело пойдёт.

- Вот, - говорит Нёхиси, - Вот! Наконец-то. Идёт одна. Смотри, какая красотка!
Я с энтузиазмом соглашаюсь:
- О да!
На самом деле, вполне обычная женщина лет тридцати. В чёрном пуховике с капюшоном и джинсах в обтяжку, которые, будем честны, не делают ноги тоньше, а потому мало кого красят, но ей вполне можно такие носить. Хотя лично я...
На этом месте во мне некстати просыпается художник, что само по себе не беда, но он тут же будит своего непутёвого брата дизайнера. Теперь я обречён мысленно наряжать незнакомку, приближая её к существующему исключительно в моём воображении идеалу. Да столь увлечённо, что не сразу замечаю, как лестница исчезает, склон холма становится бескрайней равниной, залитой талой водой, так что казалась бы озером, или даже морем, если бы из этой воды не поднимались высокие белоствольные деревья, по-зимнему голые, но с уже набухающими тёмно-вишнёвыми почками. Интересно, что из таких в итоге получится? Красные листья? Цветы?
Я смотрю, как женщина останавливается, прижав руки к груди; другие, оказавшись на её месте, обычно озираются по сторонам, а эта застыла, как статуя, и только полы длинного серебристого плаща трепещут на тёплом влажном ветру, как па...
Бездарное, на самом деле, сравнение. Никуда не годится. При чём тут какие-то паруса.
- Плащ – твоя работа? – деловито спрашивает Нёхиси. – Или она сама?
Пожимаю плечами.
- Поди теперь разбери. Ты лучше посмотри, какие у неё здесь удивительные облака. Ты такие когда-нибудь видел?
- Видел, - подумав, кивает Нёхиси. – Такие прозрачно-зелёные, сияющие, как будто их подсветили лампой, иногда проплывают на границе между сновидениями шестого и седьмого уровня погружения, которых обычно никто не помнит наяву. А эта красотка себе оттуда облака утащила - что тут скажешь, молодец.
В этот момент женщина тяжело оседает на землю, и мы оба сразу понимаем: с неё хватит. Пора немедленно прекращать. Хотя разыгравшееся пространство, будь на то его воля, ещё бы пару минут в таком виде с удовольствием покрасовалось. Но на сегодня – всё.
Миг спустя наваждение рассеивается, вместо серебристого плаща на женщине снова чёрный пуховик, вместо зелёных сияющих облаков – наши обычные февральские тучи, а вместо залитой водой равнины - склон холма, строительные заборы, стены домов и частично отремонтированная лестница, на одной из ступенек которой она и сидит. Ничего страшного не случилось, даже не примерещилось, просто шла, как всегда, замечтавшись, не смотрела под ноги, споткнулась, и вот результат.
Меньше, чем я втайне рассчитывал. Но всё-таки лучше, чем ничего.
- Гораздо лучше, чем ничего, - говорит мне Нёхиси. – Она, конечно, забудет. Вернее, скажет себе, что ей даже нечего забывать. Зато этот холм не забудет, как был мокрой весенней равниной, и как в талой воде отражались сияющие облака. Такого воспоминания ему всю жизнь не хватало.
Ну, это да.

Трудно сказать, для кого мы на самом деле играем. Ясно, что в первую очередь для себя - как и всё, что делаем. Но не только.
Нёхиси считает, что земле, на которой построен наш город, очень полезно время от времени ненадолго превращаться во что-то такое, чем она никогда до сих пор не была. Я с ним не спорю, но втайне болею за игроков – за случайных прохожих, оказавшихся в нужное время в нужном месте, где можно увидеть свой персональный утраченный рай, подлинную причину вечной неосознанной горечи, невыразимую тайную родину своего сердца. Формулировки конечно никуда не годятся, просто я не знаю, как ещё можно назвать пейзажи, возникающие перед взорами одиноких прохожих, когда мы с Нёхиси вытаскиваем наугад из шляпы очередную бумажку с названием улицы, которой суждено пережить кратковременные удивительные превращения, занимаем места на галёрке и принимаемся ждать. Всё остальное наши игроки делают сами. То есть, мы не подсовываем им собственные наваждения. Наоборот, затем и играем, чтобы увидеть чужие. Не только, конечно, но в том числе и затем.
Вот о чём я думаю, пока мимо нас проходит очередная шумная компания студентов, за ними старушка с внуком примерно пяти лет и парочка туристов, безостановочно фотографирующих телефонами наши живописные руины и разноцветные граффити на стене.
Хорошие ребята, но увы, не в игре.

- Мальчишка! – оживляется Нёхиси. – Смотри, какой отличный мальчишка! И один, без спутников. Это он большой молодец.
«Мальчишке» вот так навскидку вряд ли меньше пятидесяти. Но это видят мои неисправимо человеческие глаза, а Нёхиси своими кошачьими, как говорят в таких случаях, прозревает самую суть. Поэтому моё дело маленькое – засунуть в задницу свои суждения и почтительно внимать.
Длинный и тонкий, как богомол, в очках с толстыми стёклами, с трижды обмотанным вокруг тощей шеи полосатым вязаным шарфом, одетый скорее небрежно, чем по-настоящему бедно, наполовину русый, наполовину седой, наш мальчишка вприпрыжку бежит по лестнице, того гляди взлетит. И похоже, его совсем не смущает, что лестница идёт уже не вниз, к реке, а вверх по заросшему какими-то дикими синими травами склону горы, такой высокой, что даже нам с Нёхиси не разглядеть её вершину; похоже, эта гора бесконечна, никакой вершины у неё просто нет.
- Смотри, совсем не испугался, - одобрительно говорит Нёхиси.
– Или вообще не заметил, что стало... эээ... немного не так?
Словно бы отвечая на мой вопрос, очкарик смеётся громко и торжествующе: наконец-то вышло по-моему! – вот о чём его смех. А когда гора с синей травой исчезает, сменяясь обычным пейзажем, он на ходу, не замедлив шаг, даже не сбившись дыханием, грозит небу неожиданно большим при его худобе кулаком. Можно подумать, это у них старый спор.
- Это у них старый спор, - вслух произносит Нёхиси. – У мальчишки со всем остальным миром, я имею в виду. Он с детства хотел усилием воли изменить реальность, почти всё равно каким образом, лишь бы своими глазами увидеть, как – ну, к примеру, на ровном месте вырастает самая высокая в мире гора. Или залитая асфальтом площадь становится рощей столетних дубов. Или болото знойной пустыней. На самом деле, ему всё равно, что во что превратится. Или почти всё равно.
- И, судя по тому, как он держался, у него уже кое-что получалось, - улыбаюсь я. - Это явно не первый раз.
- Только подолгу удерживать не умеет, - кивает Нёхиси. – Оно и понятно: здешняя материя всё-таки чересчур инертна, даже для меня. Надо постараться не упускать его из виду, это хороший партнёр для большой игры. Если забуду о нём, напомни. Договорились?
Не будь он котом, я бы сейчас повис у него на шее. Но не на чем там пока повисать, придётся для выражения своих сложных и сильных чувств воспользоваться строительным забором, должен же быть от него хоть какой-нибудь прок.
- Отлично кувыркаешься, - одобрительно говорит, глядя на мои упражнения, Нёхиси. – Не знал, что ты акробат.

Словно бы в ответ на моё веселье, на лестнице появляется ещё один мальчишка. Этот уже настоящий, я имею в виду, он выглядит, как подросток, каковым, строго говоря, и является. Навскидку, не больше пятнадцати лет.
- Ты его помнишь? – взволнованно спрашивает Нёхиси. – Очень везучий! Он уже дважды нам попадался: на Кафедральной площади и...
- И возле горы Трёх Крестов , - подхватываю я. – Причём оба раза видел одно и то же: белый замок, похожий на Нойшванштайн , только примерно вчетверо выше. И такой сияющий, словно его строили специально приглашённые ангелы из материалов, выписанных с небес. А вот, собственно, и он.
Белый замок уже тут как тут, он красуется на вершине горы Трёх Крестов, по такому случаю изрядно подросшей, покрывшейся снегом и окружившей себя другими ледяными вершинами. Наш мальчишка, взмахнув руками, переходит на бег, а мы – что мы. Смотрим ему вслед и мысленно делаем ставки: сколько продержится? Хорошо бы не меньше минуты. Пусть получится! Давай! Впрочем, на самом деле, дольше одного восхищённого вздоха – уже превосходный результат.
Мальчишка давным-давно скрылся в зарослях у реки, предположительно свернул к мосту, а замок по-прежнему ослепительно белеет на фоне заснеженной горной гряды.
- Третья минута пошла, - говорит Нёхиси, почему-то шёпотом, хотя никого кроме нас сейчас на лестнице нет.
На пятой минуте небесный Нойшванштайн всё-таки исчезает, как и положено недолговечному видению. И я удивлением понимаю, что втайне от себя самого надеялся: а вдруг он теперь навсегда? А ведь взрослый, вроде бы, че... Ладно, не человек, а чёрт знает кто, но всё равно взрослый. И прекрасно знаком с правилами этой игры; более того, добрую их половину выдумал сам. Ну я даю.
- Ну он даёт! – восхищённо вздыхает Нёхиси. И, помолчав, добавляет: - Надеюсь, мальчик не очень огорчился, что замок не навсегда.
- Ещё как огорчился, - говорю я. – Лично я на его месте сейчас бы в голос рыдал. Но это огорчение – естественная составляющая выпавшего ему счастья, так что пусть будет. Главное, что не испугался. Всерьёз испортить такое событие может только страх. Вот женщину в чёрном мне действительно жалко, а этим двоим впору позавидовать. С ними случилось необъяснимое. Невероятное, невозможное. И им теперь с этим жить.

- Ну слушайте, как так можно? - укоризненно говорит Таня, - Неужели вам людей совсем не жалко? Ни капельки, да?
Мы изумлённо переглядываемся. Откуда она здесь взялась? Только что не было никакой Тани, и вдруг – здрасьте пожалуйста, младший инспектор Граничной полиции, тут как тут. Стоит не на лестнице, а во дворе, с другой стороны стены, в дурацкой полосатой пижаме и разноцветных носках, один розовый с жёлтой пяткой, второй – красный в синий горох; пожалуй, я тоже такие хочу. Но замечательные носки почему-то совершенно не улучшают Танино настроение. Сверлит нас укоризненно-огненным взором, как учительница математики, застукавшая своих лучших учеников курящими в школьном дворе.
Интересно, с каких это пор сотрудники городской Граничной полиции взяли моду лезть в наши дела? Вообще-то им не положено, у нас на этот счёт договор. С другой стороны, судя по носкам и пижаме, Таня сейчас не на службе. Просто дома после дежурства вздремнуть прилегла. Так что даже не придерёшься. Кто угодно имеет полное право видеть нас с Нёхиси во сне – если сумеет. А Таня - талантливая девочка, далеко пойдёт, несмотря на удивительную кашу в кудрявой голове.
- Нет, - наконец отвечает Нёхиси. – Нам никого не жалко. А должно быть? За что тут жалеть?
- Сам бы хотел оказаться на их месте, если бы не сидел уже на своём, - добавляю я. – Это же такое отличное приключение: идёшь себе по делам, ничего особо интересного не ожидаешь, и вдруг – хлоп! – полная смена реальности. Счастье как оно есть.
- Это тебе только кажется, - хмурится Таня. - Привык судить по себе. Обычно людям совсем не нравится обнаруживать, что они сходят с ума.
- Нравится, не нравится, это не разговор, - отмахивается Нёхиси. – Мне вон тоже далеко не всё нравится. И ничего, живу.
Танины глаза, и без того не то чтобы маленькие, становятся огромными, как блюдца. Ей бы сейчас собаку из сказки Андерсена на поводок, вышло бы очень смешно.
- Тебе не всё нравится?! – потрясённо спрашивает она. – Вот уж никогда бы не подумала. Но что?..
- Например инертность материи, - неохотно говорит Нёхиси. Он очень не любит жаловаться, но оставлять важный вопрос без ответа тоже как-то нехорошо. – Как ни бейся, норовит принять привычную форму. А я, знаешь ли, не привык, чтобы дела моих рук были менее долговечны, чем вечерний туман. Когда соглашался на эту работу, даже не представлял, насколько...
- Аууу! – перебивает его собака с глазами как чайные чашки.
Как и всякое существо, которому пришлось возникнуть из небытия вследствие моего легкомысленного решения, она сейчас в шоке. Но ничего, привыкнет, обживётся, ещё спасибо скажет. Всякому сказочному чудищу приятно стать чьим-нибудь сном.
- Господи, что это?! – восклицает Таня.
- Не «что», а «кто». Можно подумать, тебе впервые в жизни приснилась собака.
- Такая, можешь представить, впервые. И слушай, откуда у меня в руках поводок? Твои проделки?
С достоинством пожимаю плечами. Интересно, а чьи же ещё. Но поводок всё-таки исчезает. Обрекать этих двоих на общество друг друга, пожалуй, действительно перебор.
Почуяв свободу, собака вертит головой во все стороны, жадно нюхает воздух и наконец убегает в направлении выхода из двора. Её намерения мне понятны: как можно скорей присниться ещё куче народу. В четыре пополудни задача нетривиальная, но ничего, как-нибудь дотянет до ночи, и сразу станет легко.
- Один ты умеешь меня утешить, - укоризненно говорит Нёхиси. – Но эта собака мне тоже не слишком понравилась, извини. И всё-таки думай прежде, чем делать. Хотя бы иногда. Для разнообразия. Забыл, что я сейчас кот?
- Лучше уж пусть тебя пугает, чем ни в чём не повинных прохожих, - мстительно хихикает Таня. – Ты всемогущий, переживёшь. А люди...
- Тем более переживут, - отмахивается Нёхиси. И серьёзно, насколько это вообще возможно, сохраняя кошачий облик, добавляет: - Человек, можно сказать, рождён для потрясений. И очень быстро портится, если его время от времени не трясти.
- Тише, - говорю я. – Сюда идут.
Таня делает трагическое лицо, но не уходит. Страшная правда о Тане заключается в том, что как бы она ни пыталась нас вразумить, на самом деле ей до смерти интересно увидеть, что будет. Это гораздо важнее, чем настоять на своём. И так каждый раз. Потому и говорю, что она далеко пойдёт: любопытство – великая сила. И ключ вообще ко всему.
- Смотри, какая важная дама к нам приближается! – взволнованно шепчет мне Нёхиси.
Это даже я понимаю, хоть и не кот. В толстой, крашеной хной старухе, которая, осторожно, опираясь на палку, спускается к нам по лестнице, столько неописуемого достоинства и внутреннего огня, что вполне можно принять её за странствующую королеву какой-то неведомой далёкой страны.
- Я её знаю, - говорит Таня. – Это мадам Мадлен, француженка, здесь, совсем рядом живёт. Однажды приехала в Вильнюс на экскурсию с группой пенсионеров, и так её что-то здесь зацепило, что решила остаться навсегда. Лет десять уже живёт, если не больше. Я почему, собственно, в курсе: наше начальство любит устраивать познавательные экскурсии для новичков, и когда я только поступила на службу, меня сразу потащили смотреть сны мадам Мадлен, по ним как раз очень легко понять, как сновидения отдельных горожан влияют на состояние общегородского онейрологического поля. Она огромная молодец: украсила сновидения грушевыми садами - не только свои, все подряд - научила тополя завязываться узлами, вытерла пыль с фонарей и пригласила компанию призраков своих предков, потомственных циркачей, вы наверняка их много раз видели, ребята любят показываться на городских ярмарках, в том числе, наяву. А ещё мадам Мадлен развела в сновидениях мелких, размером со стрекозу драконов – вот это действительно бесценный вклад!
- А почему бесценный? – удивляется Нёхиси. –Какой от них толк, если размером со стрекозу? Их же даже не разглядишь.
- Вообще-то, в сновидениях люди обычно гораздо внимательней, чем наяву. За любую незначительную деталь способны зацепиться и вырастить из неё целый мир. Но дело даже не в этом. Драконы старой Мадлен, как выяснилось, охотно едят пауков, которых безответственно развели в общем пространстве другие сновидцы, а те принялись обильно плодиться, уже до экологической катастрофы было недалеко. Но драконы численность этих красавцев быстренько подсократили. Что, на мой взгляд, отлично. Людям обычно не нравится видеть во сне пауков, и я не исключение.
- Просто ты не умеешь их готовить! – хором говорим мы с Нёхиси, и я тут же прикладываю палец к губам: наша важная дама едва ковыляет, но пока мы трепались, она уже прошла почти половину лестницы и приближается к нам.

Остановившись возле забора, прямо напротив моей свисающей сверху ноги, старуха задирает голову и некоторое время разглядывает меня с таким интересом, что я бы дорого дал за возможность узнать, кого она увидела на моём месте. Но привычки фотографировать незнакомцев телефоном мадам Мадлен не имеет. И отразиться мне здесь совершенно не в чем, увы.
Наконец нервы у меня не выдерживают, и я говорю:
- Добрый день!
- Добрый день, - приветливо отвечает мадам Мадлен. – Хорошо, что вы заговорили, а то я стояла, гадала, кто вы: манекен, наряженный мушкетёром, или всё-таки живой человек в костюме мушкетёра. А спрашивать было неловко.
- Очень даже живой, - заверяю её я. – Как мало кто в этом городе! – И решив, что надо как-нибудь объяснить свой экзотический облик, зачем-то возникший в воображении моей собеседницы, добавляю: - Жду коллег. У нас фотопроект.
- Искусство это прекрасно, - величественно кивает старуха и наконец идёт дальше. Шаг, передышка, ещё один шаг.
Таня у меня за спиной беззвучно хохочет, закрыв рот руками. «Мушкетёр! – восхищённо шепчет она. – Ты – и вдруг мушкетёр!»
- Мушкетёр короля, заметь, - с достоинством подтверждаю я. – А не какой-то бессмысленный гвардеец кардинала. Учись, как надо завоёвывать женские сердца.
- Мне-то зачем? – изумляется Таня.
- Просто так, чтобы были. Лишнее женское сердце в хозяйстве никому не повредит.
- Вы так всё пропустите, - укоризненно говорит Нёхиси. – А там есть на что посмотреть.

Там и правда есть на что посмотреть. Наша лестница теперь обрывается на краю невесть откуда взявшейся пропасти, но дело не в самой пропасти, а в том, что скрывается на её дне, там, внизу, в позолоченной солнечным светом, жемчужной от влаги долине, где стоит город; впрочем, нет, не стоит, течёт. Зыбкий и переменчивый, он словно бы соткан из дождей и фонтанов, струи, бьющие из земли и стекающие с небес, переплетаются и складываются в дома причудливых форм, с винтовыми лестницами на крышах, устремлёнными в небо и растворяющимися в облаках.
Вот это мадам Мадлен, вот это она выдала. Сколько я всего на своём веку перевидал, но подобного, кажется, никогда не...
- Никогда такого не видел, - говорит Нёхиси.
- Даже ты?!
– Даже я. Только однажды, очень давно слышал легенду – совершенно напрасно смеёшься, я не шучу, там, откуда я родом, тоже есть легенды и сказки – о городе, который вечно идёт, как дождь, одновременно оставаясь на месте. И жители города текут вместе с ним, ежесекундно изменяя свой облик, характер, взгляды и настроение, но при этом, конечно, оставаясь собой. Может быть, это он и есть? Ну и подарок! Ну и мадам Мадлен! Сумела меня удивить.
Тем временем, сама мадам Мадлен стоит на краю лестницы, в смысле, у края пропасти и, не отрываясь, смотрит вниз.
- А её сердце выдержит такое потрясение? – робко спрашивает Таня. – Она же старенькая совсем.
Я пожимаю плечами.
- Да чего там выдерживать. Выдержало же оно долгую жизнь без этого города. И без малейшей надежды хоть когда-нибудь... Ох!
Охаем мы втроём, удивительно слаженным хором – особенно если учесть, что один из нас кот, вторая видит сон, и только я в достаточной мере человек, чтобы охнуть от ужаса и восторга в тот миг, когда грузная рыжая старуха отбрасывает в сторону палку, единственную надёжную опору, связывающую её с этой землёй, и делает шаг вперёд. И не падает; впрочем, и не взлетает, а становится ярким, рыжим от хны дождём и льётся вниз.
- Это как же? – жалобно спрашивает Таня. – Что теперь с ней будет? Она упадёт? Умрёт?
- Скорей уж наоборот, воскреснет, - растерянно откликаюсь я.
- Некуда тут было падать, - напоминает Нёхиси. – Эта пропасть нам только мерещится, вы чего?
- Но она же правда исчезла, - голос Тани дрожит. – Её нигде нет, а палка осталась, вон, валяется, в самом низу лестницы. И только не пытайтесь списать на то, что я сплю. Я-то может и сплю, а вы точно наяву всё это творите. И мадам Мадлен пропала наяву.
- Да ладно тебе – пропала. Просто вернулась домой до срока. Там сейчас небось весёлый переполох, и за вином в лавку уже побежали, - говорит Нёхиси. – Это мало у кого получается, - добавляет он. - На моей памяти она всего четвёртая Нам сегодня удивительно повезло.
Tags: txt
Subscribe

  • разговор сегодняшний вкратце, чтобы не забыть

    Я часто рассказываю (не помню сейчас, только в разговорах друзьям, или письменно тоже было), что моя любовь к изобразительному искусству началась в…

  • открытие

    Офигеть, оказывается у этого пиздеца есть офигеннный приквел. УПД Чуда нашла всё вообще целиком, это на полчаса кино:

  • про счастье

    Нина с Ананасом прислали внезапный подарок, золотую сумку про смерть (вот такую): Выйти в город в пальто-шинели с сумкой-смертью, добраться до…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments