каждый год 31 декабря мы с другом пьём кофе
- Ну ты чего вообще устроил? - возмущённо спрашиваю я.
Моё возмущение понятно. Мы стоим на бульваре Вокечю, у входа в тамошний "Кофеин". В правой руке у меня чаша с кровью кофейных зёрен, в левой - смердящий огненный жезл. В смысле, благоухающий - вишнёвым табаком. Но внутрь меня с этим жезлом всё равно не пустят. Поэтому мы остаёмся снаружи. Согласно показаниям приборной панели моего наземного мессершмитта, спешно переоборудованного в снегоход, на этой самой "наруже" минус десять с половиной (я люблю точность). А согласно показаниям приборной панели в недрах моего организма, мы все уже давным-давно умерли, причём у моего трупа смёрзся нос. Изнутри. Вам смешно, а мне с этим опытом теперь жить - после того, как воскресну.
- Ну всё-таки зима, - говорит он. - Зимой так положено - снег, мороз.
- Зимой положено плюс шесть, - твёрдо говорю я. - И мелкий дождь. Зря ты мне не веришь. А веришь каким-то простакам, которые насмотрелись открыток и бредят "снежком и морозцем". А потом первыми начинают ныть, что замёрзли. И кстати, слушай, нафига было так рано убирать с улиц глинтвейн?
- А то тебе пражской медовины мало было, - он делает такое специальное непроницаемое лицо, как бы говорящее: "Нет, мне не обидно. Хотя любому другому на моём месте было бы!"
- Йолки. Так это?..
- Ничего подобного, - поспешно говорит он. Тоном, подразумевающим: "Вот именно! В следующий раз будешь сначала думать, а потом - не делать. В смысле, никуда не уезжать".
- Да ладно тебе, - вздыхаю я. - Сколько там было той медовины. Три порции. Ну или четыре. И ещё один сваржак и один пунш с клубникой. И всё!
- За полтора дня, - язвительно вставляет он. - Как только ничего не слиплось?
- У меня там друг живёт, между прочим, - говорю я. - Я от тебя в Прагу не к Праге езжу. А к нему. Он... эээ... Ну, скажем так, он - не город. Определённо не город. Кто угодно, но только не город. Ну ты даёшь.
Он расплывается в довольной улыбке. Вроде бы, и хотел сдержаться, но не смог.
- А. Ну тогда ладно.
- Не "ладно", а где мой глинтвейн?
- Ну подумай, где я тебе его вот прямо сейчас возьму? - смущённо говорит он. - Уже всё убрали, сделанного не воротишь. Зато... Зато смотри, какой кофе сегодня вкусный!
- Да он тут каждый день вкусный.
- По-моему, это достоинство, а не недостаток. Скажешь, нет?
- Достоинство, - соглашаюсь я. - И слушай, давай уже, сделай что-нибудь с барристами на Вильняус. Перевоспитай! Это мой любимый "Кофеин", с самыми удобными подоконниками. А эти засранцы уже год варят какую-то мутную фигню. И ежевичного сиропа не доливают. Мало ли что я больше по соседству не живу. Всё равно захожу туда чуть ли не через день.
- Ладно, - кивает он. - Займусь. Мир?
Да не вопрос. У нас и так мир. В значении "Вселенная". Всегда. К тому же, я люблю его так сильно, что вслух об этом можно не говорить. Всё к лучшему. Прилюдные признания в любви - не моя стезя. Особенно со смёрзшимся носом.
Поэтому вместо слов любви я выкатываю очередную претензию. В устах трупа со смёрзшимся носом претензии - самое то.
- Лестницу ты всё-таки зря прикрыл.
- Какую лестницу?
И моргает так невинно, как будто и правда не понимает, о чём речь.
- Которая во дворе на Бокшто.
- Где Тонино кафе?
- Вот именно.
- Ну слушай. После того, как ты про это кафе всем растре...
- Я?!
- Ну ладно, мы. Но всё равно. Никак нельзя было её оставить. Некоторые вещи не выдерживают пристального внимания.
На самом деле, я это и без него знаю. Но лестницу мне жалко. Практически до слёз. И мост.
- И мост, - говорю я вслух.
Он, слава богу, не ломает комедию. Не переспрашивает, какой именно мост. Знает кошка, чьё сало съела.
Он сочувственно кладёт мне на плечо тень от фонарного столба. Эта тень у него сейчас вместо руки.
- Ничего не поделаешь. Так бывает. Если бы я не сообразил затеять там стройку... Нет, слушай, даже думать не хочу, что бы там началось.
И, помолчав, вздыхает:
- На самом деле, мне тоже его не хватает. Ничего, придумаем что-нибудь ещё.
- Придумаем, - киваю я. - Не вопрос. Пошли?
- Куда?
- Ну как - куда. Проводишь меня к машине. Не могу же я идти через весь город в отсутствии самого города. Ну, то есть, на самом деле, могу. Но не хочу. Без тебя никакого смысла.
- Без меня никакого смысла, - радостно соглашается он.
И с удовольствием повторяет потом всю дорогу: "Без меня никакого смысла!" А прохожие думают, это звонят колокола. Впрочем, они действительно звонят. Чего ж не звонить в такой вечер. В такую ночь. В такую нашу смешную жизнь.
Мы с городом Вильнюсом поздравляем всех присутствующих с Новым Годом. И твёрдо обещаем быть дальше. И требуем от вас аналогичного жеста.
Моё возмущение понятно. Мы стоим на бульваре Вокечю, у входа в тамошний "Кофеин". В правой руке у меня чаша с кровью кофейных зёрен, в левой - смердящий огненный жезл. В смысле, благоухающий - вишнёвым табаком. Но внутрь меня с этим жезлом всё равно не пустят. Поэтому мы остаёмся снаружи. Согласно показаниям приборной панели моего наземного мессершмитта, спешно переоборудованного в снегоход, на этой самой "наруже" минус десять с половиной (я люблю точность). А согласно показаниям приборной панели в недрах моего организма, мы все уже давным-давно умерли, причём у моего трупа смёрзся нос. Изнутри. Вам смешно, а мне с этим опытом теперь жить - после того, как воскресну.
- Ну всё-таки зима, - говорит он. - Зимой так положено - снег, мороз.
- Зимой положено плюс шесть, - твёрдо говорю я. - И мелкий дождь. Зря ты мне не веришь. А веришь каким-то простакам, которые насмотрелись открыток и бредят "снежком и морозцем". А потом первыми начинают ныть, что замёрзли. И кстати, слушай, нафига было так рано убирать с улиц глинтвейн?
- А то тебе пражской медовины мало было, - он делает такое специальное непроницаемое лицо, как бы говорящее: "Нет, мне не обидно. Хотя любому другому на моём месте было бы!"
- Йолки. Так это?..
- Ничего подобного, - поспешно говорит он. Тоном, подразумевающим: "Вот именно! В следующий раз будешь сначала думать, а потом - не делать. В смысле, никуда не уезжать".
- Да ладно тебе, - вздыхаю я. - Сколько там было той медовины. Три порции. Ну или четыре. И ещё один сваржак и один пунш с клубникой. И всё!
- За полтора дня, - язвительно вставляет он. - Как только ничего не слиплось?
- У меня там друг живёт, между прочим, - говорю я. - Я от тебя в Прагу не к Праге езжу. А к нему. Он... эээ... Ну, скажем так, он - не город. Определённо не город. Кто угодно, но только не город. Ну ты даёшь.
Он расплывается в довольной улыбке. Вроде бы, и хотел сдержаться, но не смог.
- А. Ну тогда ладно.
- Не "ладно", а где мой глинтвейн?
- Ну подумай, где я тебе его вот прямо сейчас возьму? - смущённо говорит он. - Уже всё убрали, сделанного не воротишь. Зато... Зато смотри, какой кофе сегодня вкусный!
- Да он тут каждый день вкусный.
- По-моему, это достоинство, а не недостаток. Скажешь, нет?
- Достоинство, - соглашаюсь я. - И слушай, давай уже, сделай что-нибудь с барристами на Вильняус. Перевоспитай! Это мой любимый "Кофеин", с самыми удобными подоконниками. А эти засранцы уже год варят какую-то мутную фигню. И ежевичного сиропа не доливают. Мало ли что я больше по соседству не живу. Всё равно захожу туда чуть ли не через день.
- Ладно, - кивает он. - Займусь. Мир?
Да не вопрос. У нас и так мир. В значении "Вселенная". Всегда. К тому же, я люблю его так сильно, что вслух об этом можно не говорить. Всё к лучшему. Прилюдные признания в любви - не моя стезя. Особенно со смёрзшимся носом.
Поэтому вместо слов любви я выкатываю очередную претензию. В устах трупа со смёрзшимся носом претензии - самое то.
- Лестницу ты всё-таки зря прикрыл.
- Какую лестницу?
И моргает так невинно, как будто и правда не понимает, о чём речь.
- Которая во дворе на Бокшто.
- Где Тонино кафе?
- Вот именно.
- Ну слушай. После того, как ты про это кафе всем растре...
- Я?!
- Ну ладно, мы. Но всё равно. Никак нельзя было её оставить. Некоторые вещи не выдерживают пристального внимания.
На самом деле, я это и без него знаю. Но лестницу мне жалко. Практически до слёз. И мост.
- И мост, - говорю я вслух.
Он, слава богу, не ломает комедию. Не переспрашивает, какой именно мост. Знает кошка, чьё сало съела.
Он сочувственно кладёт мне на плечо тень от фонарного столба. Эта тень у него сейчас вместо руки.
- Ничего не поделаешь. Так бывает. Если бы я не сообразил затеять там стройку... Нет, слушай, даже думать не хочу, что бы там началось.
И, помолчав, вздыхает:
- На самом деле, мне тоже его не хватает. Ничего, придумаем что-нибудь ещё.
- Придумаем, - киваю я. - Не вопрос. Пошли?
- Куда?
- Ну как - куда. Проводишь меня к машине. Не могу же я идти через весь город в отсутствии самого города. Ну, то есть, на самом деле, могу. Но не хочу. Без тебя никакого смысла.
- Без меня никакого смысла, - радостно соглашается он.
И с удовольствием повторяет потом всю дорогу: "Без меня никакого смысла!" А прохожие думают, это звонят колокола. Впрочем, они действительно звонят. Чего ж не звонить в такой вечер. В такую ночь. В такую нашу смешную жизнь.
Мы с городом Вильнюсом поздравляем всех присутствующих с Новым Годом. И твёрдо обещаем быть дальше. И требуем от вас аналогичного жеста.