говорим
Говорит: в юности я читал дневники Константина Симонова, и меня так поразило, когда он написал, что попал в Париж, зашёл к Пикассо, с которым пятнадцать лет не виделся, несколько минут поболтали, и разбежались. Я думал: как?! Ну как это возможно: целых пятнадцать лет не видеться, а потом несколько минут поболтать - о чём?! - и снова расстаться. Тогда не понимал, да и сейчас...
- Боюсь, я это как раз очень хорошо понимаю, - осторожно говорю я.
- Это заметно, - ухмыляется мой друг, с которым мы не виделись почти полгода, хотя живём в одном городе (у меня это называется: стоило на минутку о чём-то задуматься), а потом встретились на чашку кофе, а потом обоим было пора бежать дальше, шо тому кикасо.
***
Говорит: хотел назвать новую книгу (на самом деле, речь о фотоальбоме) "Новое время", а потом подумал: это же враньё, никакое оно для меня не "новое", и не "прежнее", оно просто уже не моё. Ничего моего здесь не осталось, я стою в стороне, сам по себе, и время идёт не для меня, и жизнь уже давно не моя, но я всё равно почему-то всё ещё есть.
Отвечаю: ну ничего себе! Круто!
Говорит: ну, не знаю, круто ли. Лучше спроси меня, каково мне здесь стоится, на моей другой стороне.
Думаю: да ладно тебе, я же знаю, что круто тебе стоится на твоей другой стороне, пока время течёт мимо, и ты, живой, в живом человеческом теле, можешь смотреть на нас прозрачным взглядом небесного духа и благословлять одним своим присутствием на границе между жизнью и всем остальным, я же вот прямо сейчас сижу напротив тебя и всё вижу, кого ты хочешь обмануть.
Но вслух, конечно, вежливо спрашиваю: ну и как тебе там стоится?
Улыбается: да круто мне тут стоится, конечно, чего там, тебя не обманешь.
И мы начинаем ржать.
***
Говорит: Париж учил меня свободе. Там на улице сидел музыкант с аккордеоном, примерно твоих лет, с виду такой же балбес, в кепке с пуговицей вместо помпона, он играл, и я бросил ему в кружку монетку, и он громко крикнул мне вслед: "Месье!" - так весело, задиристо и дурковато, что я вдруг понял: да пофигу ему моя монетка, и я сам ему пофигу, но пока он кричал мне: "месье", - он любил меня, как саму жизнь, потому что в тот момент я и был всей его жизнью, а секунду спустя, он отвернулся и забыл обо мне навсегда. И я наверное только тогда по-настоящему понял, как надо чувствовать себя, когда ты художник, я так никогда не умел, обо всех помнил подолгу, думал о них вместо того, чтобы любить, а теперь... нет, ещё не умею, но знаю, чему учиться, наверное, научусь.
- Боюсь, я это как раз очень хорошо понимаю, - осторожно говорю я.
- Это заметно, - ухмыляется мой друг, с которым мы не виделись почти полгода, хотя живём в одном городе (у меня это называется: стоило на минутку о чём-то задуматься), а потом встретились на чашку кофе, а потом обоим было пора бежать дальше, шо тому кикасо.
***
Говорит: хотел назвать новую книгу (на самом деле, речь о фотоальбоме) "Новое время", а потом подумал: это же враньё, никакое оно для меня не "новое", и не "прежнее", оно просто уже не моё. Ничего моего здесь не осталось, я стою в стороне, сам по себе, и время идёт не для меня, и жизнь уже давно не моя, но я всё равно почему-то всё ещё есть.
Отвечаю: ну ничего себе! Круто!
Говорит: ну, не знаю, круто ли. Лучше спроси меня, каково мне здесь стоится, на моей другой стороне.
Думаю: да ладно тебе, я же знаю, что круто тебе стоится на твоей другой стороне, пока время течёт мимо, и ты, живой, в живом человеческом теле, можешь смотреть на нас прозрачным взглядом небесного духа и благословлять одним своим присутствием на границе между жизнью и всем остальным, я же вот прямо сейчас сижу напротив тебя и всё вижу, кого ты хочешь обмануть.
Но вслух, конечно, вежливо спрашиваю: ну и как тебе там стоится?
Улыбается: да круто мне тут стоится, конечно, чего там, тебя не обманешь.
И мы начинаем ржать.
***
Говорит: Париж учил меня свободе. Там на улице сидел музыкант с аккордеоном, примерно твоих лет, с виду такой же балбес, в кепке с пуговицей вместо помпона, он играл, и я бросил ему в кружку монетку, и он громко крикнул мне вслед: "Месье!" - так весело, задиристо и дурковато, что я вдруг понял: да пофигу ему моя монетка, и я сам ему пофигу, но пока он кричал мне: "месье", - он любил меня, как саму жизнь, потому что в тот момент я и был всей его жизнью, а секунду спустя, он отвернулся и забыл обо мне навсегда. И я наверное только тогда по-настоящему понял, как надо чувствовать себя, когда ты художник, я так никогда не умел, обо всех помнил подолгу, думал о них вместо того, чтобы любить, а теперь... нет, ещё не умею, но знаю, чему учиться, наверное, научусь.