July 21st, 2003

чингизид

о времени и о себе

Летом, сразу после солнцеворота, когда день уже убывает (поначалу тут случилась дивная опечатка: "уёбывает"), но еще совсем незаметно, я почему-то особенно остро ощущаю течение времени.
Длинный летний день для меня много короче самого короткого зимнего. Летний день едва вмещает в себя жалкие шесть часов; он скомкан, как носовой платок, который мочили водой и клали мне на переносицу, чтобы остановить кровотечение. Давно. Очень давно.

Обостренное восприятие времени в летние дни - скверная привычка родом из детства. Говорят, для ребенка всякий день долог, особенно летний; дождаться вечера, или завтрашнего утра почти невозможно. Наверное, да. Но у меня всегда было не так. Тело мое уже тогда было непрочной. самодельной плотиной, которую изо дня в день в щепки размалывал мощный поток времени. Ночью, в темноте, удавалось как-то собрать обломки в кучку, скрепить наскоро, чтобы еще один день продержаться. Хоть как-то.

Потому и кровь хлестала из носа почти непрерывно, каждый июльский день; вместе с нею из меня выливалось время. Холодный, мокрый платок на переносице; полдня кряду лежать на диване, запрокинув голову, разглядывать трещинки на потолке, наблюдать, как они кружатся, перемещаются, сливаются и открывают вход в дивный, многомерный лабиринт, откуда, будь моя воля, можно и вовсе не выходить. Но воля была не моя. Вернее, не только моя.
Взрослые люди ради схожих ощущений стараются разжиться калипсолом, а тут такая холява.
Ну, детям вообще лучше живется - с точки зрения любителя экспериментов над сознанием. В детстве что ни день - эксперимент.

Кровь носом давным-давно у меня не идет; время научилось течь сквозь меня, не задевая кровеносных сосудов. Но я всегда ощущаю, как оно изливается из меня, всегда помню: у меня нет времени. Совсем нет.
Иногда, чтобы не портить совсем уж приятный летний день, вроде сегодняшнего, я позволяю себе думать, будто времени у меня почти нет.
Но я знаю цену этому "почти".

На самом деле, времени, конечно, нет ни у кого, зато есть приятная, но бесполезная привычка планировать свою жизнь так, словно мы бессмертны. Планы - о, да, есть в изобилии, а вот времени нет; будущее никому не гарантировано. Это утверждение вполне общеизвестно, банально даже. Но для подавляющего большинства составителей планов безжалостная эта формула все же - абстракция. А для меня - непреложный факт, с которым приходится сосуществовать.

Чувство времени - это для меня и чувство смерти. Чем больше времени, тем менее заметно ее присутствие. Большинство людей держит свою смерть в ссылке, в какой-то внутренней Сибири, на необитаемом острове, в замке Иф. А моя смерть всегда рядом, на расстоянии согнутой в локте руки. Стоит, держит наготове мокрый платок - на тот случай, если снова кровь носом.
Мне удалось настолько привыкнуть к ее присутствию, что порой я прошу ее сделать за меня кое-какие пустяковые дела. Например, сварить кофе, прогуляться до рынка за черешней, или отправить запись в Живой (тут надо бы ухмыльнуться) Журнал. Смерть с удовольствием выполняет мои поручения. Она лучше других знает: у меня нет времени на всякие пустяки. И вообще нет времени.

Все это не очень важно. И, кажется, не мною писано.
чингизид

и, да, чтобы закрыть вопрос

Нет ни единой теории посмертного бытия, которая казалось бы мне приемлемой; с другой стороны, немного найдется популярных версий, которые я могу решительно отмести, со словами: "Чушь! Этого не может быть!"

В том-то и дело, что все может быть, абсолютно все.
Вместо веры я довольствуюсь смутным ощущением, что всякое живое существо умирает своей смертью, встречается с собственной, единственной и неповторимой версией бесконечности, которая, конечно, не может быть ни наградой, ни наказанием - разве только, в том смысле, в каком наградой, или наказанием является зеркало.

Положиться в смертном сне можно только на себя, вот что. Это, по крайней мере, я вполне понимаю. И потому, мягко говоря, не очень спешу.