March 22nd, 2004

чингизид

меж тем

Вона чего ента ваша Муракама в интервье говорит:

Эти «мистические, ирреальные силы» мои самые близкие друзья и единственные литературные соратники... Только такие силы и могут сорвать с вещей и событий верхние слои реальности и обнажить таящуюся под ними правду.

Все понимает. Зайчик.
чингизид

дайте жалобную книгу. Да не ту, другую!

Кто не рискует, - говорят, - не пьет шампанское.
А кто рискует, надо понимать, пьет.
Так вот.
У меня уже пузыри из ушей от этого вашего шампанского. А еще от него изжога. И голова ноет.
Куда позвонить, чтобы сменили напиток?
А?!
чингизид

еще мифоложка

Тесей входит в Лабиринт, сжимая в руках клубочек Ариадны. Предстоящая битва с Минотавром не слишком его беспокоит: если уж Ариадна позаботилась о его возвращении, значит он несомненно победит, не вопрос. В конце концов, он здешняя, ей виднее.
Минотавр убивает легкомысленного человечка одной левой и с наслаждением согудает его мозг. Потом берет в руки окровавленный клубок, идет по Лабиринту, аккуратно сматывая нитку.
- Умница сестренка, - бормочет он. - Наконец-то нашла способ помочь мне выйти из этого проклятого Лабиринта!
чингизид

еще мифоложка

Икар, вопреки слухам, не разбился, а был спасен небольшим отрядом крылатых дев, судя по говору, чужестранок.
Их тронуло его щенячье мужество, насмешили искусственные крылья. Одна из дев взяла Икара к себе жить; вскоре он привязался к спасительнице так, что прощал ей даже свое исковерканное имя: она почему-то не могла выговорить "Икар" и называла его Карлом - так ей было привычнее.
Зато летать в объятиях возлюбленной валькирии оказалось куда комфортнее, чем при помощи громоздких крыльев отцовского производства. Рядом с нею Карл (Икар) был совершенно уверен, что однажды долетит до солнца: не сегодня, так завтра. Или через год. Какая разница?
С Дедалом Икар (Карл) больше не встречался и даже не писал: знал, что отец начнет скандалить, до конца жизни будет упрекать за нарушение инструкции, а семейных сцен он терпеть не мог.
Зато с валькирией Скёгуль они жили душа в душу; их союз не омрачило даже рождение сына, который вопреки тайным надеждам матери пошел в отцовскую породу: родился бескрылым. Валькирия любила и баловала сынишку, хоть и стыдилась немного его "инвалидности".
Когда мальчик подрос, выяснилось, что он удался не столько даже в отца, сколько в деда: с утра до ночи возился с какими-то хитроумными механизмами. Изобретал летательный аппарат. Сперва это было невинной игрой, но с годами, когда сын валькирии и Карла-Икара окончатльно повзрослел, стало настоящей страстью.
Взглянув на результат его многолетних трудов, мать пришла в ужас: накладные крылья мужа в свое время ее умилили, но это новое искусственное приспособление для полетов показалось ей кощунством, уродством и убожеством.
Устав спорить с матерью, сын ушел из дома, поселился в крошечной мансарде, арендованной за смешные деньги, благо хозяин дома уже отчаялся найти жильца для этого "скворечника". Жил не тужил, был сам себе хозяин, спал до полудня, варил какао на маленькой плитке, много гулял, по вечерам всласть возился со своими железками. Чем не житье для мужчины в самом расцвете сил?
- С крыльями любой дурак летать может. А вот ты попробуй как я, без крыльев полетай, - добродушно ворчал сын Карла и валькирии, прилаживая моторчик к своему пропеллеру. Он решил, что надо бы все-таки навестить родителей и заранее репетировал будущий спор с матерью.
чингизид

еще мифоложка, девчачья такая

Она с отвращением глядит на собственное отражение. Моргает спросонок, щурится близоруко, но и без того все очень хорошо видно. Слишком хорошо.
"Ужас, - думает. - Нет, ну действительно ужас! Мешки под глазами, хуже, чем у мамы. Побродок - я подозревала, что он двойной, но он же тройной на самом деле! Жирная стала свинья, тошно-то как! А цвет лица... Нет, это не цвет лица уже, это цвет мочи Химеры - в лучшем случае. Ничего удивительного: когда я в последний раз спала по-человечески? То-то же... А волосы, волосы как свалялись! Это уже не просто космы, это уже змеи натуральные. Того гляди зашипят..."
"Все бы ничего, - думает она, - но юноша этот красивый, совершенно в моем вкусе, он же тоже меня видит. Такой, какая есть, а есть - хуже не бывает. Он зачем-то ведь шел сюда, на край света - специально ко мне, так, что ли? Наслушался историй о моей былой красоте, собрался, да и пошел, так бывает с юношами. Ну вот, пришел, поглядел. Бедный. А я-то, я-то какая бедная!"
Лицо юноши, вполне бесстрастное и сосредоточенное, если приглядеться повнимательнее, все же выражает не то страх, не то отвращение. "Скорее второе, - говорит себе она. - С чего бы ему меня бояться? Просто противно, да. Мне бы тоже было противно на его месте... да мне и на своем месте противно. А стыдно, стыдно-то как! В таком виде предстать перед незнакомцем... А он же еще, небось, видел, как я сплю. На земле, враскоряку, раскинув дряблые ноги... Умереть от стыда можно! И, честно говоря, нужно. Что мне еще теперь остается?"
И она умирает от стыда. Сказано - сделано.

Персей так толком и не понял, почему зеркальный щит произвел на Медузу столь сокрушительное воздействие. Но на войне важен результат, а понимание - дело десятое. Так он тогда, по молодости, думал.
"Красивая какая, - с сожалением вздыхал Персей, отделяя все еще полезную голову Медузы от ненужного больше туловища. - Жалко ее."