July 5th, 2004

чингизид

баста карапузики

Значит так.
Поскольку глупости и амикошонства, выплеснувшихся из живых людей в комментарии за три дня моего пребывания в загородном раю стало как-то до отвращения много, придется принимать меры.
Татаро-монгольское иго помните? То-то же. Так теперь и тут будет. Только я пленых не беру, и дань мне без надобности.

- Закрывать журнал не стану. Не царское это дело.
- Под замки уводить записи не буду: хороших людей, которые хотят читать этот журнал, много больше установленного максимума friends. С какой бы стати им страдать?
- Анонимные комментарии, пожалуй, запрещу: ради невыносимого счастья общения со мною уж будьте любезны потрудиться и стать юзером, которого я в случае нужды могу забанить.
- Банить буду жестоко - за глупость, амикошонство и неостроумное хамство, после первого же проявления вышеупомянутых сокровищ вашей души. Снисходительности, толерантности и терпимости не ждите. Я вообще существо грубое, безжалостное и малоприятное. Мучая дурака, испытываю сатанинское наслаждение. Ношу шорты из чОрной кожи, хлыст в голенище сандалии, все дела.
- Старым знакомцам ппрощается многое, но под горячую руку лучше не попадаться.
- Бессмысленную лесть полагаю разновидностью хамства, поэтому лучше не рискуйте.
- Если попадутся очень назойливые дураки, стану периодически вывешивать список забаненных, с линками на следы их выступлений. Руки мои будут по локоть в крови, ага.
- Требовать справедливости и милосердия бессмысленно. Вы не в Европейском суде, а на моей приватной территории, предназначенной исключительно для моего удовольствия. Обязанности Боддхисатвы на полставки я исполняю в других местах и в иное время.

И имейте в виду на всякий случай: нет ничего страшнее человека, который действительно любит людей, как самого себя. Потому что требования к объектам любви соответствующие - как к себе.
Так что - пиздец.

P.S.
А любителям выдавать чужие мелкие секреты
не бывает удачи ни в чем (особенно в мелочах).
У них даже компот плесневеет быстрее, чем у прочих детей человеческих,
и последний трамвай им не догнать никогда,
как бы ни старались.
Такая вот скорбная участь.
чингизид

(no subject)

Три часа в городе можно провести с толком,
если плюнуть на дела, оставить машину во дворе и пойти пешком в старый город покупать обувку,
потому что любимые ботинки прохудились окончательно,
а индейские мокасины на тонкой кожаной подошве и не подходят для прогулок под дождем.
А дожди у нас каждый день.
Нет, я имею в виду: вообще каждый день,
или даже так:
каждый день ваще.

Из собора на улице Доминикону доносилось пение. Два голоса, отчетливо мужских, звучали так сладостно, как, теоретически, могут звучать только бесполые голоса подростков и кастратов. Дуэт этот перевернул мои представления о возможностях человеческих голосовых связок; теперь они (представления) лежат на спинке, дрыгают лапками, как потравленные тараканы. Туда им и дорога.
Но я не о том.
На улице перед собором стояла толпа. Все слушали это самое распрекрасное пение.
И вот что примечательно: почти все люди слушали пение согнувшись, скукожившись, опустив очи долу, уложив головы на грудь. Изображали, значит, смирение - при том, что голоса-то явственно устремлялись к небу с такой нечеловеческой силой, что пару сотен слушательских душ вполне могли бы туда за собой уволочь забесплатно.
Удивительно все же, что люди не понимают: поза "на цыпочках, с поднятым лицом" выражает смирение куда лучше и честнее, чем эта вот скукоженная, судорожная униженность. Очевидно же; всякое тело это знает. Зато головы не понимают простых вещей, вот и стараются люди принять как можно более жалкий, унылый вид во всякой возвышенной ситуации.
Умненькие, печальные такие обезьянки.

А все остальные события - как запах цветущих лип. Вроде бы, есть они, и значительны настолько, что могли бы стать оправданием всякой, самой дурацкой жизни. А начнешь пересказывать словами, и выхдит сентиментальная хуйня, ни уму, ни сердцу.

Поэтому будем считать, больше не было ничего, кроме пары летних ботинок, буржуйских на вид, зато удобных, как индейские мокасины. Людям, чьи ступни не искорежил глумливый натальный Сатурн, никогда не понять, что счастье - это хорошая обувь, а вовсе не то, о чем все спрашивают, но боятся подумать.