July 23rd, 2007

чингизид

конспект

За нами все-таки надо записывать, а мне лень, но сейчас кое что запишу, потому что у меня вила соли.

Рассказываю Стрейнджеру примерно следующее:
Я - идеальный властелин зла. Потому что моя картина совершенного мира выглядит так: во-первых, все должно быть по-моему. Только так, как я хочу, и как мне кажется правильным. Во-вторых, все должны делать как я хочу совершенно добровольно, сами, без принуждения, просто потому, что таково их свободное волеизъявление. А тех, чье свободное волезъявление, не совпадает с моими представлениями о том, как все должно быть, надо поубивать. Чтобы их не было.
Одновременно я, конечно, понимаю, насколько это все тупо. Прям не смешно даже. Настолько не смешно, что развяжи мне сейчас руки - все равно никого не поубиваю. Ну, почти.
И поэтому все книжные и киношные злодеи кажется мне совершенно недостоверными. Не могу поверить, что бывает в живой природе такой вот простецкий «властелин зла», которому изнутри никто не говорит, как все тупо и бессмысленно.
Нет, - говорю, - настоящий злодей должен понимать, как тупо быть злодеем. И держать себя в руках. От этого прекрасного противоречия с ним все время случается катарсис... - пауза, - ... в ходе которого вырабатывается электричество... - пауза, - ... которое необходимо для обогрева всего сущего... - пауза, - ... и вот, знаешь, сейчас я начинаю видеть связь между глобальным потеплением, о котором все говорят... - после очередной паузы, торжествующе: - ... и проводом, который обнаружился у меня в заднице пять лет назад!

***

Перед этим была еще примерно такая телега.
Мои взаимоотношения с материальным миром - это сущая катастрофа. Я не умею справляться с самыми простыми задачами; вымыть посуду, пришить пуговицу, положить одежду в стиральную машину - мой потолок. В то же время, в моей жизни были периоды, когда острая необходимость принуждала меня мастерить всякие вещи. Например, в конце восьмидесятых приходилось шить, потому что нормальной одежды не было, и вообще никакой. Тогда мне удавалось, к примеру, из двух пар рваных джинсов сшить одну нефиговую юбку до пят. Или сумку из лоскутов. Или там, не знаю, полосатую тентовую ткань на рубаху раскроить. И все в таком роде. Иногда у меня все прекрасно получалось, а иногда нет. Интересно не это, а мое отношение к собственным успехам и неудачам. Если все получилось, значит - какие молодцы эти штаны! Они захотели стать юбкой, и сделали это. А если не получилось, значит какая дурацкая тряпочка попалась! Не захотела превращаться в полезную вещь, дура.
Поэтому мне не приходило в голову, что надо учиться шить, то есть, совершенствовать свои умения в этой области. Ясно же, что шить я не умею и никогда не научусь. С моей точки зрения, надо было совершенствовать умение с первого взгляда отличать тряпочку, которая захочет стать хорошей вещью, от тряпочки, которая будет сопротивляться такому превращению. Первой - помочь, вторую - игнорировать.
И так во всем. До сих пор.
Поэтому, будучи по сути своей тираном и диктатором, я превыше всего ценю чужую свободу воли. Чужое волеизъявление избавляет меня от необходимости делать лишнюю работу.

***

И еще много всего. Но мне записывать очень уж надоело.
чингизид

вчерашненочное

Когда-то, в детстве было так: на исходе летнего дня возвращаешься с моря, тело расслаблено от солнца, беготни и купания, движется медленно, как будто идешь по горло в воде. И вот идешь так долго-долго, целых пятнадцать минут, почти вечность, мимо старух с семечками и «рачками», мимо старой шелковицы, возле которой хочешь, не хочешь, а придется остановиться и съесть несколько ягод, мимо клиники Филатова; переступаешь трамвайные рельсы, и еще квартал, где пестрые коты дремлют под облупленными стенами, потом мимо Торгсина, мимо автоматов с газировкой (один на три автомата щербатый, замызганный стакан, зато он - вечный, никуда не девается), мимо раскаленных телефонных будок, выходишь на проспект, перебегаешь дорогу и наконец ныряешь в душный, полутемный подъезд, а там каждая дверь дышит жаром, источает запахи летней еды, во всех соседских квартирах шкворчат сковородки, там жарят перцы и кабачки, запекают в духовках баклажаны, варят компоты, лепят вареники с вишней. Поднимаешься к себе на пятый этаж, заходишь в раскалившуюся за день квартиру, а на кухне распаренные взрослые в трусах и ситцевых фартуках варят кукурузу, строгают салат, заправляют окрошку, и все это пахнет так яростно и победительно, что желудок поднимается к горлу, давешнего аппетита как не бывало, зажимая ладонью рот, пробираешься бочком на балкон и сидишь там, содрогаясь от тоски, потому что краткость, мимолетность и необязательность человеческой жизни сейчас очевидны тебе как никогда. Вот прямо видишь, как проходят годы, умирают все соседи, а их дети и внуки живут в тех же квартирах, когда приходит лето, распахивают кухонные окна и тоже принимаются жарить-парить, готовить летнюю еду, чтобы съесть ее и умереть тут же, на месте, или сорок лет спустя, какая разница.

Это я не выдумываю теперь задним числом, а вспоминаю. Меня в детстве еще и не такие мрачные видения преследовали. Лучшая пора жизни, блин.

Какая невыносимая мука была, когда звали на кухню помогать, хотя на этих несчастных шести метрах и без меня было не развернуться. Сидеть, резать огурцы, вдыхать кухонные ароматы, слушать голоса слегка поддавших взрослых, бурно обсуждающих достоинства вчерашнего ужина и позавчерашнего обеда, и еще того угощения, которое было неделю назад на дне рождения тети Ани, и как мы сейчас, скоро уже, примерно через полчаса вкусно поедим, и что надо будет потом приготовить на завтра, и когда ехать на рынок. Как будто поговорить больше не о чем, о господи.
И так каждый год: ждешь, ждешь лета, а потом оно приходит, совсем не такое, как представлялось - пыльное, жаркое, утомительное, у взрослых начинается отпуск, они целый день торчат дома, готовят и едят, едят и готовят, с утра на Привоз, и опять к плите, а потом за стол. Иногда еще выбираются на пляж, и это совсем плохо, потому что приходится идти с ними, и тогда от моря никакого удовольствия. Взрослые устраиваются на подстилке, тут же вынимают из сумки банки с пищей, закапывают в прибрежный песок бутылки с вонючим пивом, не дают купаться дольше, чем пятнадцать минут кряду, зато постоянно зовут жрать, словом, день окончательно испорчен, лучше бы они оставались дома, обедали бы за столом, кто им не давал-то.

Они уже умерли все давно, мои бедные, ни в чем не повинные взрослые, а мне по-прежнему делается дурно, когда в жаркий день из распахнутого окна потянет от соседей жареными перцами, или вареной кукурузой, или еще какой-нибудь летней едой. На пару секунд, не больше, а все-таки.
И ведь любой нормальный человек на моем месте вспоминал бы сейчас, какое у него было счастливое, безмятежное детство в южном городе, в любящей, дружной, простой семье. Но неблагодарному подменышу, все не впрок.

Зато у нас сейчас дождь, и пахнет понятно как - мокрой землей и травой, здесь вообще совсем другие запахи, почти всегда, за редким исключением, вот пару дней назад в полдень светило солнце, где-то по соседству фаршировали перцы, а окна у нас всегда нараспашку, поэтому и вспомнилось, а так-то все в порядке, главное не ездить летом по южным городам, разве что моря не хватает, но есть реки, а еще есть озера, и ладно, и хватит с меня пока.