March 6th, 2008

чингизид

ФРАМ. Хаецкая. Записки Корнета Ливанова



Вместо прекрасной графики Люси Милько на обложку впендюрили какого-то уродского водолаза, и это ужасно.
Все остальное, напротив, замечательно.

Мое послесловие выглядит так:

Чрезвычайно досадно мне, что Хорхе Луис Борхес уже умер. Потому что, будь он жив и все еще охоч до приключений ума, можно было бы, наверное, как-то уговорить его написать вместо меня это послесловие, а еще лучше – не послесловие, а просто рассказ о молодом русском офицере, который жил в середине девятнадцатого века, видел тревожные и захватывающие сны о чужих планетах и космических экипажах, наяву записывал их, как умел, а близкие друзья, допущенные до заветных тетрадей, никак не могли взять в толк – что за чушь он городит?! Полковая жизнь, кто бы спорил, описана превосходно, и характеры отменные, и истории жизненные, но где происходит дело, на какой такой «планете К.»? Написал бы: «в уездном городе К.», и все сразу встало бы на место. Совсем свихнулся вдали от столицы, а жаль, славный малый, хороший товарищ.
Такой рассказ никогда не будет написан, увы, а он стал бы идеальным послесловием для «Записок корнета Ливанова», несмотря на то, что книга, как видите, вовсе не вымышленная, и автор ее известен. Елена Владимировна Хаецкая живет в городе Питере, растит детей, пишет книжки, ходит по улицам, моет посуду и с прочими будничными человеческими делами справляется как-то, а что ж.

Я, конечно, не просто так поминаю Борхеса, кого же еще поминать сейчас, когда перед нами роскошная литературная игра, каких давно уже не было. Не мистификация, не пародия, не просто изящная стилизация, скорее остроумная и мастерски исполненная попытка еще раз написать «Героя нашего времени», да так, будто вошедший в школьную программу, и потому более-менее общеизвестный оригинал то ли вовсе никогда не существовал, то ли, напротив, сформировал лицо русской литературы на века, стал своего рода обязательным каноном, зная о существовании которого, невозможно, да и не нужно писать как-то иначе.
У Хаецкой, конечно, и герой, корнет Ливанов, не чета Печорину, и, тем более, эпоха – самое что ни на есть светлое будущее, «когда космические корабли бороздят просторы вселенной» (эта общеизвестная цитата, как понимают все, уже прочитавшие записки корнета Ливанова, появилась здесь вовсе не для красного словца, космические корабли Российской Империи вовсю бороздят вышеуказанные просторы, хотя на станции возле планеты К. по-прежнему царит безобразное запустение). Так вот, все, вроде бы, иное - и герой, и время - а книга, можно сказать, та же. И дух, и буква, и, будете смеяться, мораль.
Стало быть, получилось.

Есть в этой сумасбродной выходке Елены Хаецкой легкость необычайная и лихость, и воистину гусарское бесстрашие. Чтобы заново создавать русскую прозу девятнадцатого века в двадцать первом, нужно или начинать каждое утро с бутылки шампанского, или просто быть великим мастером и мужественным человеком, не склонным озираться по сторонам в поисках поддержки и одобрения. А ежеутренняя бутылка шампанского – это, конечно, прекрасная гипотеза, просто блестящая - ровно до тех пор, пока мы не начнем воплощать ее на практике.

Все, наверное, помнят старинный анекдот о человеке, который, собираясь в эмиграцию, долго выбирал новое место жительства, а когда понял, что ему ничего не подходит, потребовал: «Дайте мне другой глобус».
Так вот. Хаецкая предлагает читателю не только увлекательную игру для знатоков русской классики и любителей фантастики, но и вожделенный другой глобус впридачу. Дело, понятно, не в том, что действие романа происходит на далеких планетах, важно другое: все действующие лица прибыли туда на перекладных-почтовых звездолетах из иной, невозможной, несбывшейся, идеальной России, чьи контуры нанесены на тот самый другой глобус, способный, не сомневаюсь, примирить с жизнью любого мизантропа.
Теоретически, все это должно было бы выглядеть нелепо, смешно, даже жалко. Персонажи Хаецкой научились строить космические корабли, стрелять из лазерных пушек по вражеским глайдерам и конструировать киберов, пригодных, кто бы сомневался, для игры в клопштосс, но при этом сохранили буколическую невинность нравов и ошеломляющую цельность натур. А на деле нелепым выглядит скорее современный читатель; уж лучше бы мы все были вымышленными, фантастическими персонажами, а они – настоящими, живыми, из плоти и крови.
Словом, «Записки корнета Ливанова» - первая известная мне утопия, которую хочется видеть овеществленной. Хотя создание такой утопии в задачи автора, ясен пень, не входило.
Но так даже лучше.

P.S.
Следующим номером выйдет "Игра в Грессоне". То-то попляшете все.
чингизид

+1, осадки

Если снег хочет от меня хотя бы христианской любви (и милосердия), ему следует идти только в марте. Мартовский снег мне по-человечески понятен: зима, уходя, имеет право хлопнуть дверью. И пусть себе хлопает, лишь бы шла уже.

***

В детстве у меня была книжка с картинками, где процесс смены сезонов был развернут в крупномасштабную драму, там действовали братья-месяцы, не все, а только Март, Апрель и Май и еще почему-то Зима и Весна, которые были не суммой месяцев, а отдельными персонажами.
Там Зима каким-то образом умудрилась поссорить Марта с братьями, и он страдал, как Урфин Джюс, начитавшийся Достоевского. Страдания сделали Марта-месяца злодеем и предателем, он разрешил Зиме не уходить и лютовать, сколько заблагорассудится, а сам сел на завалинку в позе врубелевского демона и мятежно пригорюнился. Красивый такой, как все книжные злодеи.
Потом, конечно, Апрель и Май пришли, волоча за собой Весну, Зиму они прогнали, а с братом, насколько я помню, помирились и обнялись, но лицо его на картинке оставалось мрачным и мятежным, мне было совершенно ясно, что он им еще устроит.

Это, не сомневаюсь я, была совершенно дурацкая книжка с дебильными иллюстрациями, но она до сих пор имеет на меня огромное влияние. Когда в марте начинается вдруг метель, я сразу вспоминаю картинку: мятежный Март, пригорюнившись, сидит на завалинке и дуется на весь мир, пока смазливые братцы пробиваются к нему сквозь непогоду. Я к этому агрессивному ублюдку отношусь с пониманием и сочувствием. Пусть себе выкаблучивается, ладно, я подожду.

***

Однажды снег в марте шел в городе Одессе. То, есть, наверное, не однажды, а не раз, но мне запомнился только один снегопад накануне восьмого-марта, не то в 79-м, не то в 80-м году прошлого тысячелетия.
Поскольку был канун восьмого-марта, злая мачеха послала меня в лес за подснежниками родной отец отправил меня на Соборную площадь покупать цветы евоннным бабам. Двум родственницам и одной зазнобе. Три букета то есть.
На все про все папа дал мне червонец. Он был не жадный, скорее наоборот, просто не ориентировался в ценах на цветы в канун вагинального праздника. И я тоже не. Поэтому когда папа сказал: "А на сдачу можешь пойти в кафе-мороженое", - это не прозвучало как издевательство. Хотя должно было бы.
Короче. Снег валил крупными хлопьями, почти все бабки-цветочницы разбежались, остались только самые стойкие и еще несгибаемые грузины с запредельно дорогими гвоздиками, к которым и соваться не стоило. Самый убогий, занюханный букетик из трех тюльпанов стоил в тот прекрасный, незабываемый день, как оказалось, пять рублей. Оно и к лучшему, потому что купить эту увядшую пакость мне бы все равно эстетическое чувство не позволило. Оно у меня уже тогда было о-го-го (и успешно заменяло мозги + нравственный закон, который внутре).
Ну то есть, казалось бы, ужос-ужос, но мне как-то неожиданно все понравилось. И полупустой цветочный рынок на Соборной площади, и сугробы на прилавках, и румяные от холода старухи с тюльпанами, и рыхлые снежные шапки на дорогих грузинских гвоздиках. В дальнем углу кто-то зачем-то развел костерок, снежные хлопья падали в огонь и таяли, и это тоже было здорово, так что живот ныл от тоски по прекрасному незнамо чему.
Тут, как положено в сказке, случилось чудо. Вокруг костра сидели братья-месяцы. Откуда ни возьмись, появилась бойкая старушка-гномица, ростом мне по пояс, с лукошком подснежников. То есть, уже готовых мини-букетиков из белых цветов, аккуратно завернутых в зеленый лист. Букетики эта святая продавала по рублю, то есть можно было купить по два каждой папиной бабе (чтобы связать потом по-сиротски тощие букетики в один побольше), и все равно остаться с кучей денег. Невероятная удача.

Снег, тем временем, валил и валил. Было ясно, что троллейбусы или уже не ходят, или вот-вот встанут. И мне пришло в голову, что рубль из сэкономленных денег можно потратить на такси. Потому что до дома пешком часа полтора идти, а погода, мягко говоря, не вдохновляет.
Не знаю, где как, а у нас в Одессе в ту пору уже вовсю промышляли частным извозом, поднимаешь руку, и сразу кто-нибудь останавливается. И опять же, не знаю, где как, а у нас водители любили брать несколько разных пассажиров, кому более-менее по дороге. Собственно, до сих пор так делают, как показывает мой скудный прошлогодний опыт. Поэтому когда возле меня остановилась машина, на переднем сидении которой уже сидел пассажир, это меня не удивило.
Пассажир был черен как зимняя ночь в пустыне. В смысле, он был негр. Несчастный, продрогший, в серой кроличьей шапке, такие шапки были почему-то почти у всех африканских студентов, мы думали, что шапки им выдают на въезде в СССР, вот буквально на границе. Может, кстати, так оно и было.
Выслушав мои пожелания по маршруту, водитель кивнул - дескать, садись, дитё, довезу. Только сначала этого красавца подбросим до Института Связи, - сказал он, указывая на чорного пассажира. "Красавец" встрепенулся, закивал: инцитутавязи, инцитутавязи! И мы поехали.
Вскоре (возле Нового Рынка, если кому интересно) машина вдруг заглохла. Водитель поднял капот, какое-то время повозился, обреченно вздохнул, выматерился себе под нос и велел нам с негром идти восвояси. Сломалось все к бениной маме, - сказал он.
Мы с негром материться постеснялись, тоже вздохнули и вышли из машины. И пошли искать другую. Не то чтобы вместе, но и не слишком удаляясь друг от друга. Ясно же, что если поймаем машину, оба в ней и поедем дальше.
Реальность, тем временем, дивным образом переменилась. Начать с того, что машин на проезжей части не было, то есть действительно не было, вообще ни одной, не только такси, а даже грузовика какого-нибудь завалящего. Мы с негром как-то очень долго куда-то брели сквозь метель, не разбирая дороги, машин по-прежнему не было, и мне все это очень нравилось, потому что врожденное эстетическое чувство говорило, что брести сквозь метель с охапкой подснежников, в обществе лилового негра - это очень круто. И оно было совершенно право.
Наконец мы наткнулись на такси, которое никуда не ехало, а просто стояло у тротуара. Мы очень обрадовались. Негр завел свою песню про "инцитутавязи", а я свою, про Шампанский переулок. Таксист тоже обрадовался, и мы поехали.
Мы даже проехали несколько кварталов! Эта машина заглохла уже неподалеку от улицы Островидова, где стоит кирха, а за кирхой "инцитутавязи", куда стремился мой черный товарищ по несчастью. Поскольку города бедняга не знал, а других машин не было, мне пришлось его туда отвести, практически за ручку. А сперва - объяснить, что я могу это сделать. Нормального человеческого русского языка черный брат не понимал, пришлось поэтому воздеть руку в требуемом направлении и гаркнуть: "инцитутавязи!" Он сразу все понял, и мы пошли вперед, понукаемые метелью. Полуразрушенная кирха в ореоле снежных вихрей являла собой самое прекрасное и фантасмагорическое зрелище, какое мне когда-либо приходилось видеть наяву. Во сне случались встряски и посильнее, но мало ли что во сне.
Дальнейшее я припоминаю смутно. Точно помню, что черный брат был доставлен в Институт Связи. Точно помню (хоть и не представляю, как это получилось), что сразу после этого мне удалось заблудиться и забрести в какие-то немыслимые трущобы. Помню также, что мне было очень хорошо в ходе этой прогулки. И совсем не холодно.
А потом метель как-то внезапно прекратилась, откуда-то появился очередной извозчик, который без аварий и иных приключений довез меня до дома, впрочем, не за рубль, а за два, уж очень далеко мне удалось забраться.

***

Это были две уважительные причины любить мартовский снег, спасибо за внимание.