October 24th, 2009

чингизид

Die Literatur ist die Lüge

Ночью снилась женщина с лицом, сшитым из лоскутов зеленоватой парчи.
Это было очень красиво.

Вечером автобус вез меня по самому краю реальности. Справа были дорожные указатели, деревья и далекие огни, обозначающие наличие цивилизации; слева была тьма, примерно на четверть наполненная сияющим голубым туманом, и больше ничего.

Потом мы свернули (конечно же, направо) и приехали в Нюрнберг. Я буду тут жить два дня, или около того, рядом с "Литературным кафе", где пекут нормандские (почему-то) блины с яблоками и варят капучино, весьма пристойный по сравнению с тем, как обстояли дела тринадцать лет назад.
Жизнь такая короткая и плотная, что почти все было вчера, а кое-что позавчера, и это называется "давным-давно".

Мимо "Литературного кафе" шли два истинно арийских китайца, оба крашеные блондины. Один громко сказал другому по-немецки: "Литература - это ложь".
чингизид

нюрнбергский, гхм, процесс

Красивая старуха с лицом, похожим на кусок шелка, который Кронос комкал в потных горячих ладонях на протяжении очень долгого, тяжелого разговора, увидев в моих руках камеру, воскликнула: "О нет, я фотографируюсь только за деньги!" - звонко расхохоталась, и я тоже, и из нашего смеха родилась рыночная площадь, полная цветов, сыров и пестрых шарфов, и осталась до вечера, и завтра опять будет, и потом, всегда.

На Музейном мосту черный мужчина учил барабанить белого мальчика лет пяти. Мальчишка сперва робел, оглядывался на отца, но потом вошел в раж; из их совместного ритмичного стука родились чайки, с пронзительным мяуканьем закружились над рекой и до сих пор кружатся, ниикуда они отсюда не денутся теперь.

В кафе Wonderer, что возле Зоологических (Зоопарковых?) ворот, неподолеку от входа в крепость Кайзербург, самообслуживание. Это означает, что надо зайти в крошечное темное помещение, едва вмещающее барную стойку и несколько табуретов, сделать заказ, посмотреть, как улыбчивый белобрысый мальчик наливает в большую пузатую чашку наперсток эспрессо, кладет сверху гору нежнейшей молочной пены, расплатиться, оставить двадцать центов на чай, забрать свою порцию лучшего в мире (как выяснится миг спустя) капуччино, выйти на улицу, сесть в плетеное кресло, закутаться в зеленый плед и щурясь смотреть на солнце. которое вопреки заклинаниям злых магрибских синоптиков только что родилось из кофейного аромата и улыбки юного барристы, прямо у вас на глазах.

А на четверть выкуренная сигарета, оставленная мною на парапете Максова моста тринадцать лет назад, по-прежнему лежит там и по-прежнему тлеет, потому что времени нет, мы его сами выдумали зачем-то, бедные глупые дураки.