February 3rd, 2010

чингизид

таинственная страсть

Романообразный мемуар Аксенова был куплен неохотно, но совершенно сознательно, потому что автор приходил однажды к нам с Воденниковым на радио и очень мне понравился. Вот просто очень, гораздо выше среднего приятного впечатления. И захотелось узнать, что такой офигенский дядька написал в самом конце жизни. Как дверь за собой закрыл. Это же почти самое интересное про людей, а иногда не почти.

Мемуар этот неожиданно легко прочитался, при том что я не шибко люблю аксеновский язык, ну то есть, теоретически, я не против его существования и даже отдаю должное, но на практике он мне поперек горла. Если бы не живительная витальность автора, вообще читать было бы невозможно, а так возможно, просто некомфортно.

Но с мемуаром даже дискомфорта не было, хотя язык все тот же, аксеновский. Впрочем, если уж меня морозы теперь не бесят, какой там дискомфорт с языком.

По ходу дела у меня, кстати, случился очень смешной культурный шок: там рассказывается, в частности, как в Коктебеле запретили носить шорты (на курорте! летом!) и даже стали арестовывать людей в шортах. И у меня была первая реакция: чота аффтар перегнул палку со своими антисоветскими шуточками. За щшорты - в ментовку, тоже мне, выдумал. И только пару секунд спустя включилась та часть памяти, где хранятся факты, и до меня дошло, что автор с палками не забавлялся, а вовсе даже излагал документальные события, ничего не добавляя от себя.
Все-таки более-менее здоровое сознание неспособно вместить в себя картину обыденной советской реальности. В китчевый ад с чертями и сковородками - и то поверить легче. И приятней.
Всякий раз, когда вспоминаю, как оно было на самом деле (очень редко, раз, ну два в год), я отчетливо понимаю, насколько мне (вот лично мне, а не абстрактному "нормальному человеку") в той реальности не было места. То есть, было два - в дурдоме и в гробу. Мне оба этих места нравятся, но не очень. Хотя старик-отец обещал, если что, отдать мне свое, заранее купленное, место на кладбище. Даже он инстинктивно понимал, что, в общем, без вариантов.
Текущая реальность, при всех ее уродствах, все-таки гораздо более равнодушна к людям. И в этом - спасение. Не гарантия, но шанс.

Но я не об этом на самом деле, хочу сказать. А о финале аксеновского мемуара. Когда авторское альтерэго и евонная жена попадают на похороны поэта Роберта. И вдруг чувствуют, как он обнимает их - с той стороны. И альтерэго спрашивает потом жену: "ты почувствовала его Присутствие?" - и слово "Присутствие" пишется с трогательной и беспомощной большой буквы "П", и жена отвечает: "да", - и все сказано, кода.

И мемуар, в итоге, не мемуар вовсе, а книжка про бессмертие, то есть, написанная ради последнего абзаца, который про бессмертие, и который не мог быть сам по себе, а только финалом большого романа, где тесно словам и персонажам, реальным и выдуманным. В такой позиции этот последний абзац достоверен, а значит, все получилось. И значит, книга удалась. И не только книга.

Потому что всякий, достоверно написавший про бессмертие, делает его более возможным для себя и других. Потому что язык, что с ним ни делай, остается самым общедоступным (и эффективным, и опасным, и животворящим) инструментом магии.

И потому что я вот даже сейчас, пока пишу все это, чувствую дружелюбное присутствие автора, то самое, с большой буквы "П", употребить которую все же не могу себя заставить.