March 8th, 2010

чингизид

кстати вот

Главный бытовой ужос с этими вашими (ихними) календарными праздниками заключается в том, что вести себя так (за исключением обжорства, которое всегда неуместно) надо каждый день.
Ну то есть, заботиться друг о друге, внимание уделять, радоваться чему-то там, одеваться нарядно, подарки дарить, штуки всякие придумывать, дом украшать, в кафе ходить, гостей принимать и не мазать особо говном по стенам чужого внутреннего пространства - это же будничная норма, свидетельство не святости, а просто не-свинства.

Вот я помню, нас в первом классе усадили делать открытки папам на 23-е февраля. И так мне понравилась идея, что стал мой папа получать открытку - нет, не каждый день, у меня руки из жопы, и процесс туго шел - но примерно раз в неделю. И когда наконец спросил, зачем открытка, сегодня же не праздник? - получил ответ: - Но ты же сегодня тоже военный.

Ну или этот пресловутый завтрак для бабы в постель. Если ей нравится получать завтрак в постель, она должна получать его хотя бы пару раз в неделю, а раз в год - это оскорбуха, а не подарок, толку-то с этого раза в год. Потому что она каждый день ровно такая же баба, и если считается, что это великое достижение, значит и бонусы должны быть регулярно.


(А главный бытовой ужос этого вашего ЖЖ состоит в том, что стало откуда узнавать и о праздниках, и о спортивных соревнованиях, и еще обо всякой фигне, о которой мне сроду знать было скучно, а уж сейчас и подавно. В информационный скит штоли уйти? Или сразу информационному столпничеству предаться? Патамушта мне характер портить никак нельзя, да и некуда дальше, честно-то говоря.)
чингизид

С точки зрения козы

Кроме меня на берегу была еда, свежая и благоуханная. И был зверь, который считал едой меня. Зверь вел себя спокойно, не нападал, не грозил, только косился солнечно-желтым глазом, источал запах желания, нежился предвкушением, так я сама смотрю на еду.
Еще на берегу был человек. Он вынуждал зверя держаться на расстоянии от меня, а мне мешал приблизиться к еде.

Человек повел меня к воде. Я пошла с ним, но когда он попробовал загнать меня в лодку, я не захотела. Человек не стал меня бить, просто поднял и поставил в лодку, оттолкнул ее веслом от берега, и кругом сделалась вода, и некуда было убежать.
Человек принялся грести. Он вез меня в лодке. А еду мы с собой не взяли.
В лодке не было зверя, поэтому я стояла спокойно.
Потом я забыла про зверя.
Потом я забыла про еду, которую мы не взяли.
Потом я забыла про берег, где остались зверь и еда.
Стало так, как будто мы всегда плыли в этой лодке – я и человек-перевозчик. Вокруг была вода, но я не боялась. Я забыла, что можно бояться.

Однажды лодка остановилась, человек толкнул меня, и я выскочила на землю. Под ногами стало твердо и спокойно. Вокруг было темно, еды не было. Не было и зверей.
Я вдруг поняла, что это - другой берег.
Я еще никогда не была на другом берегу. Я вообще не знала, что бывают какие-то берега - этот и другой. А теперь знала. Другой берег – это место, куда попадаешь после того, как тебя везли в лодке.
- Другой берег – это место, куда попадаешь после того, как забыл, где был раньше, - сказал человек.
Он сел в лодку и уехал. Я не знала, куда.
А я осталась на другом берегу. Я стояла и смотрела, как удаляется его лодка. Потом я забыла про лодку. Потом я забыла все. Потом ничего не было. Никогда. Всегда.

Однажды человек вернулся ко мне. Он привез еду и положил ее на землю. Но мне ничего не досталось. Человек погрузил меня в лодку и начал грести. И вокруг сделалась вода. Я вспомнила, что так уже было однажды. Раньше. Давно, всегда. Я вспомнила.
Был еще один берег, не другой, а просто берег. Там росла трава, там благоухало и двигалось, там беспокоилось и боялось, там было всякое, все, всегда. Там на берегу был зверь, который смотрел на меня как на еду. И там была я, на которую смотрели, которую вели в лодку, которую увезли, которой там больше нет.
Которой больше нет.
Я вспомнила все о себе. И вдруг испугалась, что сейчас вспомню все, что забывали те, кого перевозили на другой берег. Козы, люди, и остальные. Я не хотела.
Я закричала. Человек засмеялся.
А потом я все вспомнила.

Мы приехали и вышли из лодки. Волк сидел на берегу. Он был голоден и напуган. Когда мы подошли ближе, он шарахнулся от меня. Он меня не узнал. Я больше не годилась для еды. Я хотела сказать волку, что вернулась с другого берега, но не стала. Он бы все равно не понял.
Перевозчик повел волка в лодку, а я осталась. Мне было хорошо.
Здесь был свет, и была вода, и была трава, и был ветер, и мед, и дым, и дрожь, и свист, и звон, и ноздри мои сладостно трепетали, и я - была. Тут, везде, всегда.

Перевозчик вернулся за мной на рассвете. Вытащил лодку на берег, бросил весло. Подошел, сел рядом. Сказал – пора.
И ветер мой стал черен, трава суха, а вода горька, и время мое истекло из меня, и я стала пуста.
Когда мы шли к лодке, я спросила: «Какого черта ты затеял это, Харон?»
А он не ответил.