December 16th, 2010

чингизид

декабрь

На центральных улицах Вильно так скользко, что невольно вспоминается старинный рецепт, разведанный еще в первую нашу московскую зиму, которую мы решили как-то перетерпеть, чтобы укатить в марте в Нью-Йорк на выставку; знали бы, что в Небесной Канцелярии к цифре 1 в нашем деле будет пририсована еще одна единичка, и московских зим станет одиннадцать, сбежали бы, забив на все, но мы тогда не умели знать наперед.
Так вот, рецепт: купить в аптеке пластырь и наклеить на подошвы. Конечно, пластырь каждый день приходилось менять, а иногда он слетал, не дотерпев до вечера, приходилось тратить на новый бесценные копейки, отложенные на бублик, и сидеть нежрамши, но сколько моих шей спасла народная московская мудрость, сколько голов и, что гораздо важнее, копчиков.
И вот теперь я всерьез думаю спасаться пластырем, потому что он мне наконец-то по карману по нашим улицам даже в моих суперсапогах с суперцеплючими суперподошвами передвигаться приходится, скажем так, не очень летящей походкой. А я не люблю - не летящей. Особенно после очередной порции ярмарочного белого имбирного глинтвейна, на стаканчик которого нынче зазывают объявления в витринах чуть ни не всех кафе, видимо это теперь фирменная виленская фишка, и нахожу я, что это хорошо.

***

Местное население то и дело падает - как дети, на попу, вскакивают и бегут дальше. Никогда прежде мне не приходилось видеть, чтобы взрослые люди вот так массово падали и не ушибались. Наверное, фишка в том, что виленские обыватели, по крайней мере, пока находятся в центре города, являются частью княжьего сна, и весят соответственно. Иных объяснений у меня нет.

***

Самый невкусный кофеиновский кофе в кофеине на Пилес. Самый вкусный, пожалуй, все-таки на Вильняус, хотя он во всех остальных кофеинах вкусный, да и на Пилес, вообще-то, ничего, но - хуже прочих.

***

Если надеть свитер из хорошей шерсти на голое тело, верхняя одежда, в общем, уже не нужна. Разве только для приличия.

***

А знаете ли вы, что у алжирского бея под самым носом шишка? среди множества игр, придуманных людьми в ходе партизанской войны с временем, есть лапландские шахматы на вышитой доске (кажется, таблут), где у одного игрока 9 фигур (8 шведов и их король), а у другого - 16 темных московитов?
А ведь есть.
Что особенно прекрасно, правила игры изучены и записаны не кем-нибудь, а ботаником Карлом Линнеем.