August 6th, 2011

чингизид

какдела

Кошка вчера ночью поймала бабочку размером с пол-воробья, и, похоже, сожрала, а потом проспала 12 часов кряду, не меняя позы. Проснулась, впрочем, голодная и готовая к новым подвигам.

А я все вспоминаю, как она прошлым летом среди ночи приманила в студию двух воробьев, поймала, помучила и наконец растерзала, одного за другим, в порядке очереди. И каково мне было сидеть, ощущая одновременно панику, предсмертный страх и боль птиц, радость и охотничий азарт кошки, и ничего не предпринимать, не вмешиваться, не иметь мнения на сей счет, просто наблюдать и насыщаться опытом. Это было очень круто. Понятно, что не впервые в жизни, но ярко и отчетливо, как никогда прежде. Настолько, чтобы легко было зацепиться - потом, то есть, сейчас, отсюда. Оседлать этот ветер, в котором нет ничего, называемого словами.
.
Сейчас, когда я учусь делать это состояние основным, стабильным, фундаментальным (получается много раз в день на много минут подряд, и это очень круто), я вспоминаю ту ночь и говорю кошке: "спасибо, учитель", - так искренне, как никому и никогда.
(Что, впрочем, не мешает давать учителю по жопе, когда учитель, забывшись, лезет на запретный кухонный стол, или орет дурным голосом в неподходящий момент.)

***

А к другу А. пришла бабушка с диктофоном, сказала: "Мне рассказали, что вы можете сказать такие вещи, которые никто больше не скажет, так вы скажите, а я на память запишу". Это было пять лет назад, и друг А. тогда сказал, что в диктофон вещать не будет, а так, конечно, можно и поговорить. Ну и поговорили, конечно.
Вчера, то есть, пять лет спустя, бабушка пришла к нему снова, сказала, что кое-что из сказанного тогда забыла и попросила повторить близко к тексту, если уж записывать на диктофон тогда не разрешил.
По-моему, это был переодетый Карлос Кастанеда, который теперь так развлекается, потому что умер, и ему все можно.

***

Еще я ем сейчас апельсиновое мороженое в одном из наших "Шоколадов". Очень круто.