September 30th, 2016

чингизид

(no subject)

Два года подряд у нас были заморозки в начале октября; потом-то снова становилось тепло, но листья на деревьях успевали потемнеть и пожухнуть. И вместо классической золотой осени, по разнарядке положенной всем проживающим в наших широтах, у нас устанавливался солнечный ад, весёленькое царство смерти, рацветочки - обоссышься, потому что если в такой нервной обстановке не ржать, не затыкаясь, вообще непонятно, как пережить весь этот когнитивный (извенити) диссонанс.
В этом году сотрудники Виленского погодного отдела Небесной Канцелярии решили поступить по-умному и вылили на нас все запасы скопившейся за предыдущие годы краски - разом, заранее, чтобы списать всё к чертям и забыть. И это уже не какая-нибудь классическая "золотая осень", а какой-то лютый невыносимый пиздец; впрочем, определение "пиздец" для данной ситуации недостаточно экспрессивно, поэтому скажем культурно: получилось очень хорошо.

В последние годы я то и дело говорю себе: стоп, внимание, замри, успокойся, посмотри, запомни: всё, что с тобой происходит, это и есть счастье. Оно здесь - такое. И ощущается - так. Не говори потом, что не было, что обделили, не долили, не показали.
Чего-о-о-о? - озадаченно переспрашивает организм. Чешет левой пяткой в затылке четырнадцатой слева (же) головы и снова заводит свою шарманку: УУУУУУУУУ! Да ты чего? Какое может быть "щастье"? Мне для него ещё вон то надо! И чтобы вот этого не было! А потом бежать вот туда! И сразу обратно! И подпрыгнуть вот так!
Он (организм) у меня удивительный дурак. Но на то и дана ему умная голова, чтобы занудно констатировать с интенсивностью одна констатация в минуту: да, это счастье. Не только минувшее лето и текущая золотая осень, не только прогулки, разговоры и восхитительный космос, то и дело по-кошачьи бодающий тебя в бедро, не только кофе на улице и ледяной солнечный ветер, а вообще всё, что происходит вот прямо сейчас.

Есть такое почти неописуемое, но явственно опознаваемое усилие: оставаться в живых. Что-то среднее между постоянным осознанием себя живым существом и неспешного, трудного подъёма (по крайней мере, это движение ощущается именно как подъём) по сияющей линии собственной жизни. Плюс усилие воспринимать эту линию как очень прочный, надёжный трос. Тяжёлая, но очень благодарная работа. Дающая, как минимум, восхитительную иллюзию, что с этой дискотеки тебя не выпрут, танцуй сколько влезет, пока не надоест.
чингизид

(no subject)

Вечер; какая-то гора текущих дел сделана, осталась другая гора, и надо бы дойти до машины, заехать в магазин, отвезти покупки домой, где как раз поджидает эта самая другая гора, но вместо этого я поворачиваю совсем в другую сторону и иду вниз с холма по улице, усыпанной листьями и окутанной дымом, до самого бульвара Вокечю, где у меня сегодня нет дел, не назначено ни одной встречи, я даже кофе, смешно сказать, не хочу, но всё равно останавливаюсь у "Кофеина", потому что здесь можно сидеть и смотреть на идущих мимо пятничных гуляк, окутанных ласковой темнотой и так удачно подсвеченных оранжевыми фонарями, что сразу видно: никого прекрасней нет на земле, чем мы, простые виленские обыватели вечером пятницы, пятница, тьма и последняя ночь сентября, тёплая, как августовская, нам к лицу.
Потом я пойду дальше. Скорее всего, не назад, к машине, а просто куда-нибудь. В любимом, то есть, направлении.
Город смотрит на мои хаотические передвижения с сочувственным интересом: ты чего? У тебя же дела.
- У меня дела, - соглашаюсь я, - и самое главное из моих дел быть в твоём сердце, держаться за твоё сердце, знать всем телом, всем своим существом: где оно, там и я.
- Жжош! - ухмыляется город. - Ладно, жги дальше, понимаю, пятница, вечер, когда ещё нам с тобой быть идиотами, если не прямо сейчас.
И врубает колонки на полную мощность, а в колонках у нас, известное дело, как всегда колокола. И ветер, и плеск фонтана, и далёкий, почти несбывшийся чаячий крик.