Category: криминал

Category was added automatically. Read all entries about "криминал".

чингизид

(no subject)

Столько всего происходит. Я не рассказываю, и сразу забываю. Или не сразу, но забываю все равно.

Например, в субботу, пока барабанили барабанщики, во двор соседа моего друга А. ударила молния. И весь район сидел потом без интернета и электричества, вопя автомобильными сигнализациями.
А все жители скакали по улице и смотрели друг другу на крыши, чтобы потушить, если чего горит. Но не горело.

***

Сам же друг А. вернулся из Непала, где фотографировал трупы. Ну, то есть, он все подряд там фтографировал, сорок с чем-то тысяч снимков за почти месяц нащелкал. Просто трупы попадались на глаза чаще, чем все остальное. Уж больно их в Непале много! В тренде они там.
И вот мы сидели в воскресенье в кафе, друг А. рассказывал про трупы, и мы ужасно ржали. Не потому что трупы сами по себе такие уж смешные, а просто от избытка. Ржут же обычно именно от избытка внутренней радостной силы, а не от йумора. Это вообще совсем не напрямую связанные вещи - йумор и смех. Хотя иногда совпадают.
И вот мы сидим ржем. И кофейная девушка принесла нам полный поднос напитков. И поневоле услышала часть разговора. Примерно такую: "...заходим в храм, а там мертвые лошади... - хахахахахаха! - и я спрашиваю проводника, почему лошади-то, в прошлых храмах только человеческие трупы были... - хахахахахахахахаха! - ...а он говорит, когда умерли, уже без разницы... - хахахахаха! - ...а меня там мухи всего облепили, на мне этих мух было больше, чем на мертвых лошадях... - хахахаха! это потому что ты самая крутая мертвая лошадь! - хахахахахаха! я тоже так подумал! - и возгордился? - ну да, ты же видишь, какой я оттуда гордый приехал! - хахахахахаха! съездил в Непал, чтобы осознать себя самой крутой мертвой лошадью! - хахахахахахаха!
Кофейная девушка все это слушала, неторопливо расставляя наши чашки на столе. И только перед тем как уйти, вежливо сказала: "Какая у вас жизнь интересная!"
А ведь даже фильму, которою невольно процитировала, небось не видела никогда. Вот какие талантливые девушки работают в наших виленских кафе.

***

В последние дни вокруг меня летали люди-ангелы и люди-эльфы; все они почему-то приехали из Москвы. И так бывает.

***

Еще в последние дни на меня валятся подарки. Откуда ждали и откуда нет. Отовсюду. Я в растерянности. Не знаю, что в связи с этим предпринять. Потому что сразу хочется побежать и всех отдарить по старинному викингскому обычаю, вшитому зачем-то в мой организм по умолчанию. А надо не отдаривать, а оставить все как есть. И испытывать спокойную благодарность. Этому мне еще учиться и учиться. Но я наверное выучусь.

***

Еще мы с кошками посадили на балконе много клубники. Теперь ходим проверять трижды в день - а вдруг созрела? Одну ягоду уже нетерпеливо сожрали. Сладкая была, хоть и бледно-розовая.

***

И, чтобы два раза не вставать, вот такой триптих Collapse )
чингизид

А вот и задачка!

Наверное, последняя уже. Потому что остальные или такие простые, что решаются при первом чтении, или безумно длинные, с картинками, таблицами и буквами, которых у меня нету.

Вот эта задача, на мой взгляд, совсем простая. Но мы все такие разные, что я уже не решаюсь что-либо прогнозировать.
Ну и смешная она, в любом случае.

Держи вора! Авторы А.С. Архипова, Е.Н. Дувакин

В традиционной культуре Монголии воровство (монг. хулгай), прежде всего конокрадство, было настоящим социальным бедствием. Кочевники пытались бороться с этим явлением различными средствами, в том числе и магическими. Среди них можно назвать, например, следующие два способа поймать вора (монг. хулгайч):

А. Жгли сухожилия волка. Монголы считали, что в этом случае у вора скрючит руки и его можно будет схватить или узнать.

Б. Жгли в котле некое животное. Считалось, что таким образом можно причинить вору вред.

У монголов нет дней и дат рождения в европейском понимании. Они ориентируются на монгольский календарь, который состоит из 12-летнего "животного" цикла, включающего в себя, в частности, годы свиньи (монг. гахай), собаки (монг. нохой), мыши (монг. хулгана), змеи (монг. могой), зайца (монг. тухай), овцы (монг. хонь). Каждый монгол должен соблюдать определенные правила, когда согласно этому календарю наступает "его" год (т.е. год, в который он родился).

Для монгольских народов характерно деление на роды. В числе монгольских родов известны, например, шарад (букв. "желтые"), бага чонос (букв. "из маленьких волков"), хун (букв. "лебедь").

Задание 1. Какое животное монголы жгли в котле, прибегая к способу Б?

Задание 2. В чем состоит основное отличие способа А от способа Б?

Задание 3. При каких обстоятельствах потерпевший не мог воспользоваться способом А? При каких - способм Б?

Комментарии закрываю до завтра. Желаю всем приятного монгольского шаманства.

УПД
Ну конечно почти все правы (почти).
1. Жгли в котле, совершенно верно, мышь! По созвучию со словом "вор", как почти все и сказали.
2. Основное различие состоит в том, что в первом случае симпатическая магия основывается на сходстве объектов (сухожилия волка - сухожилия вора), а во втором - на сходстве названий.
3. Воспользоваться первым способом не мог потерпевший, принадлежащий к одному из "волчьих" родов. А вторым способом нельзя было пользоваться в год мыши - но только тем, кто сам родился в год мыши. Как и кто-то из комментаторов, я сочувствую потерпевшему, родившемуся в год мыши в одном из "волчьих" родов. И надеюсь, что хотя бы раз в 12 лет у него ничего не крали. Ну или был третий способ :)

Пойду открывать комментарии.
Всем большое спасибо!
чингизид

108 дней, день 8. Как "они" побеждают

Взять хотя бы тот же спам, рассылаемый в виде писем и комментариев. На самом деле, совершенно безвредная, хоть и докучливая херня; как мне всегда казалось, практически бесполезная для рассылающих, потому что рассчитана на совсем уж бедных болванов, зачем-то открывающих всякое письмо, присланное с незнакомого адреса, и покорно кликающих на всякую ссылку. Впрочем, говорят, таких довольно много. Но я не о том.
Я о том, что спам - небольшая проблема, пока сыпется в наши почтовые ящики и комментарии. Увидеть, оценить, удалить - дело доли секунды, не о чем говорить. Настоящие проблемы со спамом начинаются, когда специально обученные борьбе со спамом почтовые сервисы автоматически отправляют в спам нужные, даже долгожданные письма, иногда просто в голову не приходит там поискать, и так прерывается связь между корреспондентами, случается, навсегда - если они, предположим, не слишком близко знакомы и не имеют возможности прояснить недоразумение. А, скажем, трогательные жж-комментарии с портретами котиков, или фотографией новых ботинок тоже отмечаются как спам из-за адреса сервиса, на котором размещены картинки. Пишущий огорчается, а хозяину журнала приходится потом хлопотать, вытаскивая комментарий из смрадного спамного чулана на видное место. В общем, ничего страшного. Но и хорошего ничего.
Я хочу сказать, спамеры побеждают не в тот момент, когда какой-нибудь наивный пользователь, тыцнув на ссылку, идет на их сайт, а когда слишком много нашего времени и усилий уходит на борьбу с последствиями борьбы со спамом. И всем кажется - это нормально, как же еще может быть. Зато мы защищены от спама. Зато мы защищены!

Или, скажем, (внезапно) террористы. Они побеждают вовсе не в тот момент, когда взрывают группу невинных граждан, это совсем не победа, а так - успех одной локальной операции, и не факт, что такой уж большой успех. Победа терроризма наступает, когда работники служб безопасности в разных аэропортах мира начинают "тщательно досматривать" всех пассажиров подряд, кричать на них, понукать, хамить, придираться к бессмысленным мелочам, а пассажиры молчат, как покорное стадо, твердя: "Это ради нашей же безопасности, надо терпеть". Сейчас это редкость, а сразу после 11 сентября 2001 года было вполне повсеместно, я помню, очень неприятно стало тогда куда-то летать.
И еще террористы побеждают в тот момент, когда из-за забытой кем-то в метро газеты поднимается истерический визг, и поезд останавливается в подземелье между станциями, и сотни человек трясутся от страха вместо того чтобы спокойно ехать по своим делам. Зато мы защищены от террористов. Зато мы защищены!

Или, скажем, когда - от чего вы сейчас особенно громко верещите? - о! педофил! - тащит куда-то ребенка, это, конечно, совершенно чудовищное происшествие, но о какой-то победе и речи нет. А вот когда миллионы взрослых людей во всем мире вдруг понимают, что боятся обнять чужого ребенка (да и своего, пожалуй, лучше не надо, целее все будем), поиграть с ним, схватить на руки, подбросить, поймать, закрутить, в этот момент приходится признать, что зло победило. В мире стало настолько меньше любви и настолько больше страха, что может и ну его к черту совсем - мир, где сосед дядя Жора не станет катать нас с Наташкой на санках, а соседка тетя Валя с криком убегает при всякой моей попытке залезть в ее кресло и обняться, просто так, от полноты чувств, и еще потому что мы ходили сегодня вместе за ежевикой, и это было здорово (но мы, конечно же, никуда не ходили, с чужим ребенком, в лесопосадки - вы что?!)
Зато мы защищены от педофилов. Зато мы защищены! Даже, знаете, как-то не смешно.

И, кстати, я уже давным-давно понимаю, что, скажем, во Второй Мировой на самом деле победили нацисты - таким причудливым, непонятным им самим способом. Потому что когда каждый второй условно интеллигентный человек считает своим культурным долгом время от времени сложить ротик куриной гузкой, сказать: "Эти немцы такие неприятные фашисты, все как один", - это и есть настоящий нацизм, именно так и устроена голова нациста, а как же еще. Мир прост, понятен и привычно, успокоительно страшен: все немцы - фашисты, русские - пьяницы и скоты, негры, китайцы, арабы, евреи - ну сами что-нибудь обидное про них придумайте, не маленькие, у меня все равно не получится, потому что мой опыт и здравый смысл подсказывают, что все, в общем, разные, сознание формируют язык, культура и прочий общий контекст, а вовсе не национальность, в этом смысле я совершенно не в тренде, у меня, такая трагедия, есть голова на плечах, в голове хлюпает умный мозг, и знали бы вы, как мне - даже не страшно, скорее грустно ходить среди вас, время от времени мякая, как голодный котенок: "Думайте, думайте, думайте, хотя бы несколько секунд думайте перед тем, как выключить голову и завизжать от страха за компанию с уважаемым человечеством, потому что здесь и сейчас носят так".
Но я все равно, конечно, хожу и мякаю, потому что бремя белого человека воинский долг никто не отменял.

И опять закрываю комментарии. Не интересно мне все это обсуждать, да и времени нет.
чингизид

экстренное сообщение

Кошки наши, как известно (нам) являются ангелами во плоти и живут, не зная греха. В том числе, греха кухонного воровства не знают они. Не тырят, стало быть, еду.
Старшая кошка в детстве хакнула большой пакет с сухим кормом, и на этом преступную деятельность почему-то прекратила. Котовская, котёнок, по малолетству пару раз вытаскивала из мойки размораживающуюся там рыбу, но и это давно в прошлом, хотя мы ее не наказывали. Хотели наказать, но не смогли по техническим причинам: рука не поднималась и крик не кричался.
Но котёнок Котовская все равно отказалась от воровства еды, и теперь обе кошки ведут ангельский образ жизни. В частности, недавно мы, будучи олухами, забыли на столе открытую упаковку ветчины. И, вернувшись вечером, застали ее в целости и сохранности, хотя кошки успели изрядно проголодаться и страшно ругались на загулявших нас. Пишу и себе не верю, но у меня свидетель есть. Он, если чо, и на Библии поклянется.

Так вот. Все вышесказанное было правдой до сегодняшнего вечера. Пока мы не принесли в дом корм для синиц - такие (совершенно Бойсовские) мячики из жира и войлока семечек. И вот мячик-то Котовская, негодяйский котёнок, утащила немедленно, укатила под диван и теперь ГРЫЗЕТ.

Птичка моя.
чингизид

а вот вопрос к знатокам

Слушайте, а Чехия осталась единственной европейской страной, где есть курящие кафе-бары со специальным значком? Или есть еще вменяемые?

ПС
Напоминаю, что разговоры о вреде курения я считаю:
- в лучшем случае, симптомом повреждения мозга
- в худшем случае, покушением на убийство (безрезультатным в моем случае, но тут важно намерение)
чингизид

немогу угомониться

Творог сработал, - сказала Тата, когда мутная мряка, капающая из Верхнего Мира, превратилась в почти настоящий мокрый снег. Который вполне себе лежал на траве и немножко на черепичных крышах.

Мы гуляли, улыбаясь до ушей, два счастливых дебила с камерами. Как мы гуляли. Бегом, бегом - пока световой день.
Видели стеклянные яблоки, потерянные варежки многорукого Шивы (несколько совершенно одинаковых, раскиданных по разным концам центра города), пляску водяных духов в пруду, единорога и еще много всякого.
Под конец в кофеин (на Пилес) пришел безумный старик в шляпе (нет, не одноглазый), попросил у меня табаку, получил жменю*, и все сразу закончилось. Но я не в обиде, оно и должно было закончиться. Чтобы нас не разорвало.
Все-таки это одно из самых больших счастий - гулять по городу с человеком, который по уши в него влюблен, а знает немножко меньше. От этого делается на два глаза и на одно сердце больше.
Тата, спасибо.

Тата говорит, по моим фоткам нифига не видно и не понятно, что я такое. Так что я не гений-игорь-северянин, а фуфло-портретист. Учитцо еще и учитцо.
Зато вживую я, оказывается, много круче, чем мне до сих пор казалось.
Ну и ура, чо.

Думаю, я сейчас позвоню, извинюсь, скажу - много работы, верстку читать (что чистая правда). И засяду обрабатывать фотачьки. Это будет лучший Новый год в моей жизни. Даже круче, чем в поезде. Потому что я маньяк.
Может еще напишу чего. А может, и верстку успею. Тогда - нуваще.
Как новый год встретишь, так его и проведешь, в конце концов.
Вдохновенно и при деле - мне так надо.
Точно позвоню. Где телефон?

___________________________________

* жменя, по моим ощущениям, больше, чем щепотка, но меньше, чем пригоршня. Хотя словари утверждают, что просто пригоршня. Но что они понимают, эти словари!
чингизид

ограбление по

Собираюсь уходить, держу в руках кошелек для мелочи (набитый). Кошка удачно подворачивается под ноги, я спотыкаюсь, удерживаю равновесие, но кошелек открывается, из него вылетает почти вся мелочь, причем несколько монет - точно в кошкину (пустую) кормушку.

Не пытайтесь повторить в домашних условиях.
шляпа

Вильнюс в мае

В мае у меня был натурально запрет на съемку, потому что очень много работы (которая до сих пор не закончена, но уже, халва всем желающим, тянет себя за хвост сама, а еще недели три назад это было не так).
Ну и поскольку я по натуре своей щасливый маньяк, которому ваще ничего не надо, пока можно маньячить, на фотографию был наложен запрет. Но все же не настолько строгий, чтобы нельзя было достать камеру из сумки на бегу, если уж очень приспичило. Сколько-то раз, как и следовало ожидать, приспичило. Но, в принципе, силаволи - страшная вестчь. По крайней мере, моя.

Collapse )
чингизид

Полиция города Вильнюса

Все было хорошо, пока Янина шла через двор, белый от вишневого цвета, разглядывая пестрые пропеллеры, развешенные на столбах вместо фонарей. Даже три старухи, несущие вахту на лавке, ее не насторожили – ну, бабки, подумаешь, надо же им где-то сидеть, а что вид неприветливый, так в их возрасте почти все так выглядят, особенно в сумерках.
Она не устояла перед искушением, уже в подворотне обернулась и показала зловещей троице язык, а потом побежала, разгоняясь, чтобы взлететь, в таком настроении это обычно сразу получается, но сейчас не вышло – ноги налились свинцом и словно бы прилипли к земле. При этом они не стояли на месте, а продолжали идти каким-то неведомым, самостоятельно выбранным маршрутом; Янина не знала, куда направляется, а они, похоже, знали, и как же ей это не нравилось.
Двор с вертушками и старухами находился, по ее ощущениям, где-то на спуске с холма, между улицами Басанавичюс и Калинауско, однако вышла Янина возле центрального рынка, и сердце ее сжалось в маленький, твердый, зеленый, как неспелое яблоко (цвет она ощущала как-то особенно отчетливо) комок, тяжелый и вязкий, как пластилин. Обычно в это место ее заманивали хитростью, здесь назначали свидания любимые, сюда ее приводили за руку друзья, в этом направлении всегда бежали сорвавшиеся с поводка щенки и летели бабочки, которых ей поручали пасти. Но сегодня обошлось без ухищрений, Янину предали собственные ноги. Теперь они вероломно шагали по направлению к троллейбусной остановке. Минуты не пройдет, и Янина будет стоять там по стойке «смирно», лицом к проезжей части, не в силах заставить себя уйти, или хотя бы обернуться и посмотреть в глаза убийце. Не то чтобы она верила, будто это может помочь, а все-таки хотела попробовать, но до сих пор ни разу не получилось.
Воздух стал густым и тошнотворно сладким, кислый запах страха Янины смешался с терпким звериным ароматом невидимого убийцы, и это интимное соединение телесных испарений было, кажется, хуже всего, хотя в таком деле, конечно, все - хуже. Янина содрогнулась от омерзения, попыталась повернуть, или хотя бы остановиться, но ноги по-прежнему шли вперед, ей не удалось даже замедлить шаг, и тогда она наконец закричала от ужаса и отчаяния, но так и не проснулась. Ей никогда не удавалось проснуться от собственного крика. Наоборот, начиная кричать, Янина еще глубже увязала во сне, как в трясине - похоже, здесь действовало поганое болотное правило: не трепыхайся, тогда проживешь на целых три минуты дольше. Может быть.
До троллейбусной остановки оставалось всего несколько шагов, когда Янина услышала стук. Она встрепенулась, прислушалась и вдруг, о чудо, застыла на месте, так и не переступив роковую, черт бы ее побрал, черту. Стук становился громче, теперь он грохотал повсюду – впереди, позади, в небе и под землей, гудел в Янининой голове, вибрировал в животе, заполнил ее тело, и когда оказалось, что там больше не осталось свободного места, Янина взорвалась, и глаза ее наконец открылись.
Она не вскочила, а выкатилась из постели на ковер, уткнулась лицом в его колючий ворс и только тогда осознала: спасена. На этот раз – спасена.

А потом Янина поняла, что стук раздается по-прежнему. И ладно бы, просто стук - дверь ее, того гляди, вот-вот слетит с петель.
За окном чернильная тьма безлунной ночи начала наливаться свинцово-синим предрассветным мраком. Значит, где-то около шести утра. Кого, интересно, принесло в такую рань? В любом случае, благослови его Боже!
Янина встала на все еще непослушные ноги, набросила поверх пижамы старое вязаное пальто, заменявшее ей домашний халат, и поковыляла к двери.
- Кто там?
- Это полиция, - ответил женский голос. – У вас все в порядке? Мы проходили мимо и услышали крики...
- Понимаю. Это я кричала, - сказала Янина. – Подождите, я открою. Сейчас.

Их было двое: худенькая остроносая молодая женщина с очень густыми каштановыми волосами, подстриженными и уложенными так неудачно, что они больше походили на огромную валяную шапку, чем на прическу, и седой мужчина лет пятидесяти, по-крестьянски кряжистый, флегматичный и основательный. Они с недоверчивым удивлением разглядывали сияющую Янину, которая сбивчиво повторяла:
- Спасибо! Спасибо вам, что зашли! Такое спасибо!
- А что случилось-то? – Настороженно спросила женщина. Перейдя на шепот, уточнила: - В доме еще кто-то есть? – И, поколебавшись, почти не размыкая губ, добавила: - Муж?
- Нет-нет, никакого мужа. Я одна живу. И сейчас одна. Это я во сне кричала. Кошмар приснился. Очень страшный сон. А вы услышали, пришли и разбудили, спасибо вам за это... А знаете что? Давайте я вас кофе напою. Хотите?
Полицейские изумленно переглянулись и снова недоверчиво уставились на Янину.
- Я просто еще боюсь оставаться одна, - честно сказала она. – А вы, наверное, всю ночь дежурили, кофе не помешает. Правда же?
- Не помешает, - наконец решил мужчина.
А женщина просто улыбнулась.
Янина тоже заулыбалась в ответ и метнулась на кухню, бормоча:
- Проходите-проходите, разуваться не надо, я сейчас, я быстро-быстро, вот увидите.
Поставила джезву на самую мощную конфорку – не по правилам, конечно, хороший кофе надо томить на медленном огне, чем дольше, тем лучше, но сейчас, честно говоря, сойдет и просто умеренно неплохой. Не до жиру.

Полицейские нерешительно остановились на пороге кухни.
- Садитесь, садитесь! – затараторила Янина. – В кресло, или на диван, все равно, куда нравится... Вы все-таки разулись? Ой, зря, не надо было! У меня тапочек нет...
- Ноги устали, - сказала женщина. – Вроде, удобные туфли, но я их только второй раз надела. И уже часов семь не снимала. Мне сейчас разуться даже нужнее, чем кофе.
- Нехорошо в обуви на кухню, - добавил мужчина. – Обувь грязная, а на кухне еду готовят.
Он сел в кресло, его напарница с ногами залезла на диван, достала сигареты и нерешительно посмотрела на Янину.
- Курите, курите, я сама тут курю, - закивала она.
Женщина чиркнула зажигалкой, жадно затянулась дымом и, наконец, представилась.
- Меня зовут Таня.
- А меня Альгирдас, - сообщил ее напарник.
- А я Янина. И наш кофе уже почти готов. Еще минуточку.
- Да вы не спешите, пани Янина, - хором сказали полицейские.
- Будем считать, что все это время мы делали обыск в вашей квартире, - добавила Таня. – Искали злоумышленника. Но так и не нашли.
- Найдешь его, как же, - вздохнула Янина. – Он, зараза такая, во сне остался. И ужас в том, что рано или поздно я снова туда засну.
Она разлила кофе по пестрым керамическим стаканам, привезенным когда-то из Гранады, поставила на стол сахарницу, достала из холодильника сливки, заглянула в буфет – порой там можно обнаружить какой-нибудь отбившийся от рук шоколад. И сейчас он, к счастью, нашелся – белый, с орехами. Янина раздробила плитку на мелкие осколки, чтобы гостям было удобно их брать, села на диван рядом с Таней, закурила и только тогда окончательно поверила, что проснулась. И чуть не заплакала от облегчения и одновременно от жалости к себе. Теперь, когда страх был побежден, на Янину навалилась усталость. Неудивительно - и трех часов не поспала. И ясно, что больше уже не получится. День, можно считать, пропал, в таком состоянии много не наработаешь.
- Снова туда заснете? – Переспросил Альгирдас. – То есть, этот сон вам регулярно снится?
- Вот именно, - подтвердила Янина. – Чуть ли не с детства. То есть, первый раз он мне приснился в четырнадцать лет, это я очень хорошо помню. Так перепугалась, что на Центральный рынок потом много лет не ходила, только на Кальварийский, хотя он гораздо дальше. Теперь, конечно, и на Центральный хожу, наяву-то он совсем не страшный. Хотя все равно неприятно...
- То есть, что-то плохое всегда происходит с вами на Центральном рынке? – деловито уточнила Таня.
- Не совсем там, но рядом. На троллейбусной остановке на Пилимо.
- Ясно, - кивнула Таня. Достала блокнот и принялась конспектировать Янинины показания.
Янина открыла было рот, чтобы спросить: зачем записывать, это же просто сон, - но постеснялась и промолчала. Ну, надо человеку. Может быть, эта Таня на психоаналитика учится в свободное от службы время. И как раз сейчас пишет курсовую про страшные сны городских жителей. Можно считать это большой удачей. Янина давно ждала случая выговориться. Близким как-то неловко эту чепуху рассказывать, а чужим людям, да еще и полицейским – в самый раз. Полицейские – это даже лучше, чем, скажем, попутчики. Их, пожалуй, ничем не смутишь, всякого навидались.
- Меня на этой остановке все время убивают, - пожаловалась она. – То есть, по-настоящему убили только в первый раз, ножом в спину, и это было так ужасно! Я имею в виду не удар, а то, что за ним последовало, процесс умирания. Как будто меня жевали, вернее, перемалывали в мясорубке. Не тело, конечно, а – меня. Душу, что ли? В общем, не знаю, как сказать. То, что я на самом деле собой представляю. И сознание вытекало из меня, как сок. Постепенно. Медленно-медленно. Это было гораздо хуже физической боли, хуже вообще всего на свете... нет, я не смогу внятно объяснить. Это продолжалось так долго, что мне показалось – всегда, я почти забыла, что когда-то была жива, и со мной происходили другие вещи, самые разные, приятные и не очень, но - другие... Неважно. Главное, что в тот раз меня все-таки разбудили. Папа проснулся, стал искать очки, зашел в мою комнату, спросонок задел книжную полку, все попадало, и от грохота я проснулась. Еле живая, руки-ноги ледяные, давление нулевое, сердце почти не билось, родители даже скорую вызывать хотели, но обошлось, я как-то сама ожила. И потом несколько дней боялась засыпать. Но усталость, конечно, взяла свое, и кошмаров больше не было, по крайней мере, этого, про убийцу на троллейбусной остановке, не было несколько лет. А потом сон повторился, только до убийства не дошло, я тогда уже более-менее взрослая была, ночевала у мальчика, он меня очень вовремя разбудил, спасибо ему... И с тех пор мне эта дрянь время от времени снится, раз в год, иногда чаще – как я иду мимо Центрального рынка, подхожу к троллейбусной остановке, а там уже ждет убийца с ножом. И я вспоминаю, что сейчас случится, но убежать не могу, ноги не слушаются, и тогда я начинаю кричать. Обычно на этом месте меня кто-нибудь будит, я просыпаюсь в холодном поту – и все, свободна. На какое-то время. До следующей серии.

Янина остановилась, перевела дух и опасливо покосилась на полицейских. Что они теперь считают ее идиоткой – это ничего, нормально, даже хорошо. Лишь бы не решили, что ситуация требует медицинского вмешательства. И не приняли меры.
Но во взорах полицейских она не обнаружила ничего, кроме сочувствия, причем скорее профессионального, чем человеческого. Так обычно смотрят на жен алкоголиков и матерей трудных подростков – дескать, жалко вас, пани, но таких как вы, увы, много, и помочь вам всем способен, разве что Господь Бог, а уж никак не правоохранительные органы. Хотя мы, конечно, сделаем, что можем.

- Ужасный сон, - наконец, вздохнула Таня. – Действительно ужасный. Как вы спать одна решаетесь?
Янина пожала плечами.
- Я не то чтобы «решаюсь». Просто так сложилось. Не могу же я спать с кем попало, даже ради безопасности. Пробовала когда-то, думаете нет? Очень не понравилось... А тот, который не кто попало, живет в другом городе. У него там работа. У меня тут. Ничего не поделаешь.
- Работа – это да, - авторитетно кивнул Альгирдас. – Такое дело. Работой в наше время не бросаются.
Помолчали.
- К сожалению, нам уже давно пора, - сказала Таня, с явной неохотой покидая гостеприимный диван. – Спасибо вам за кофе. И попробуйте еще немного поспать. Сами же говорите, этот кошмар вам редко снится. Так что сейчас бояться нечего, да?
- Мне почему-то кажется, что если я засну прямо сейчас, то вернусь на эту проклятую остановку, - вздохнула Янина. – А если попозже, то уже, наверное, не вернусь. Как будто есть какая-то невидимая дверь, ведущая прямо туда. И она еще открыта, а какое-то время спустя, как-нибудь сама захлопнется. Глупости, конечно, но лучше я потерплю до вечера. Чтобы уж наверняка.
- А все-таки поспать вам бы не помешало, - заметил Альгирдас. И с отцовской заботой, замаскированной под строгость, добавил: - Вы же не просто бледная, вы зеленая. Краше в гроб кладут.

Но Янина не стала ложиться в гроб, а напротив, по пояс высунулась в окно и долго махала своим новым знакомым, пока они не свернули за угол. И только тогда почувствовала, что осталась одна. Но страшно ей уже не было. Чего ж тут страшного, если не засыпать? А засыпать-то мы и не будем, пообещала она себе. Мы сейчас сварим еще кофе, и с книжкой под одеяло... А еще лучше будет одеться и пойти в парк. На ходу я точно не засну. Я и сидя-то спать толком не умею, в автобусе вечно мучаюсь... Да, пойти погулять – это самое надежное.
Она сняла вязаное пальто и пижаму, ежась от холода, натянула свитер и носки, взяла джинсы и, прижимая их к груди, рухнула на постель, как подкошенная. Ноги отказывались повиноваться, в ушах звенел сладостный, убаюкивающий гул. Какой уж тут парк.
Сейчас, сейчас, говорила себе Янина. Вот только одну минуточку полежу и сразу встану. И сварю еще кофе. И потом пойду. Ух, как я пойду!
Глаза ее тем временем закрылись. Джинсы, с которыми она обнималась, были тяжелые и теплые, так что в какой-то момент Янине показалось – она больше не одна. И значит, можно немножко поспать. Буквально минуточку. Совсем чуть-чуть.

Когда Янина говорила: «Если я засну прямо сейчас, то вернусь на эту проклятую остановку», - она сама не очень-то верила в такую возможность. Боялась, да, но страх – чувство иррациональное, пробудившись после очередного кошмара, она поначалу вообще всего боялась, а потом снова почти ничего, как всегда.
Когда Янина представляла себе, что после ее пробуждения в спальне появляются невидимые открытые двери, ведущие обратно, в сон, и на то, чтобы они закрылись, требуется какое-то время, ей самой казалось, что это - просто причудливая игра воображения, нелепая фантазия, неожиданно звонкое эхо давнего юношеского увлечения сочинительством фантастических историй. В конце концов, любой сон – это то, что происходит у нас в голове, - говорила она себе. - Значит и дверь в голове, а это считай, нигде, просто образ, причем не то чтобы очень удачный.
Однако на сей раз здравый смысл был посрамлен.

Почувствовав, что уже почти заснула, Янина вздрогнула, открыла глаза и обнаружила, что снова стоит на улице Пилимо, возле Центрального рынка, всего в нескольких шагах от проклятой троллейбусной остановки. В свитере и носках, прижимая к груди джинсы, то есть, точно в таком же виде, как заснула, и это испугало ее больше всего. До сих пор ничего подобного не случалось, по крайней мере, Янина не могла припомнить, чтобы ей приходилось слоняться по своим сновидениям голышом, или, скажем, в пижаме. А то бы давно завела привычку засыпать при полном параде, причесавшись и наложив макияж.
Подвывая от страха, Янина принялась натягивать джинсы. Без штанов, с голыми ногами она чувствовала себя слишком жалкой и беззащитной. Нельзя сказать, что джинсы коренным образом изменили такое положение вещей, но пока Янина их надевала, она свято верила, что это вполне может произойти. И еще, конечно, надеялась, что проснется от предпринятых усилий, но ничего не вышло. Болото, проклятое болото, - в отчаянии думала она, - чем больше трепыхаешься, тем быстрее идешь ко дну.
Но, по крайней мере, сейчас Янина оставалась на месте. То есть, не сделала ни шагу из тех пяти, или шести, что отделяли ее от зеленой лавки под жестяным навесом, соседствующей с ней афишной тумбы и монументальной каменной урны в форме разевающего пасть льва; наяву такой, конечно же, не было, и ее присутствие, похоже, оставалось единственным отличием этой троллейбусной остановки от настоящей.

Лучше всего было бы убежать отсюда куда глаза глядят, но об этом не могло быть и речи, по крайне мере, пока. Ноги отказывались повиноваться, в этом сне они всегда сами решали, что делать, а интересы и намерения хозяйки были ногам до того самого места, откуда они, мерзавцы такие, росли.
В принципе, а что помешает убийце самому подойти поближе? - тоскливо думала Янина. – Правильно, ничего. Зато на этот раз я его, наконец, увижу. И, возможно, так перепугаюсь, что наделаю в штаны, зря я, что ли, их надевала. И вот тогда уж точно проснусь. Но, скорее всего, просто заору. И буду орать, пока кто-нибудь не разбудит. Хоть бы соседи в стенку постучали, что ли. Интересно, кстати, почему они никогда не стучат? Неужели их мои вопли совершенно не беспокоят? Немыслимо.
Занятая размышлениями, она неожиданно успокоилась – насколько вообще можно успокоиться в подобных обстоятельствах. И не закричала, а только зябко поежилась, когда увидела, как от афишной тумбы отделилась длинная гибкая тень, вернее, силуэт высокого человека, наделенного пластикой танцора. Широкие плечи, худые руки, длинные ноги, волосы собраны в хвост; лица пока не разглядеть, но и так понятно, что хорош, гад. Очень хорош. До сих пор Янина была уверена, что на нее охотится чудовище; она, впрочем, и сейчас так думала, но не могла не признать, что это чудовище выглядит чрезвычайно привлекательно. Так, наверное, лучше, - беспомощно думала она. – Если бы он оказался уродом, мне было бы еще и противно. А так – только страшно. Но когда я его не видела, только слышала шаги за спиной, было гораздо страшнее.

- Ни с места!
Женский голос, да такой звонкий, что с деревьев посыпались багряные листья и белые цветочные лепестки.
Гибкий красавец содрогнулся и как-то резко уменьшился в размерах. Теперь он казался подростком, по крайней мере, издалека.
- Это полиция. Стоять. Руки за голову. А теперь, пожалуйста, бросьте ваше оружие на землю, - сказал другой голос, мужской.
Он звучал так флегматично, словно арестованный был, скажем, семьдесят третьим по счету на этой неделе.
Янина смотрела во все глаза, как двое полицейских надевают наручники на человечка, столь маленького и жалкого, что будь она просто случайной прохожей, рассказывала бы потом знакомым, как сволочи-полицейские истязают дошкольников, Бога не боятся, никто им не указ.

В этом сне всегда царили густые, мутные предрассветные сумерки, но все же Янина явственно различала в полумраке светлые волосы мужчины и огромную шапку на голове женщины. Все-таки у Тани очень неудачная стрижка, подумала она перед тем, как проснуться.